Затем спустился по лестнице, стараясь двигаться как можно тише. Ключ жег мне карман. Я приблизился к «Капсуле времени» и, не скрываясь, посмотрел в объектив камеры видеонаблюдения, прежде чем войти внутрь.
У меня имелось кое-какое предположение. В «Капсуле» насчитывалось тысяча восемьсот ячеек. Если моя мама решила что-то там спрятать, какой номер она выбрала бы?
Я вновь покрутил на запястье браслет, подаренный мне Дебой, с датой моего рождения: двенадцатое августа.
Я хотел проверить, была ли случайностью коллекция картин с изображением Персеид в квартире Итаки. Мне нужно было это проверить.
Ячейка под номером 1208 находилась в среднем ряду, на уровне моих глаз, в конце туннеля. Я вытащил из кармана ключик и повернул его в замке.
Дверца открылась. Я застыл в ожидании – что же внутри?
На первый взгляд, ячейка была пуста. Внутри было темно.
Нет, это слишком красивая выдумка. Слишком наивное предположение, что моя мама могла спрятать бесценную антикварную книгу в ячейке с номером, соответствующим дате моего рождения. К тому же мог ли я с достаточной уверенностью утверждать, что родился именно в этот день? Кому можно было верить? Если даже Марта Гомес оказалась не моей мамой, как я мог быть уверен в других сведениях, указанных в моих документах?
И тогда я пообещал себе отказаться наконец от своих поисков. Поставить точку и вернуться в Виторию, предоставив инспектору Мадариаге в одиночку вести дело Сары Морган. Забыть обо всем и не продолжать больше это безумное расследование, в котором слишком много вопросов оставались без ответов. Эти поиски слишком истощили меня.
Я собирался уже закрыть ячейку, когда мне вдруг пришло в голову засунуть внутрь руку, чтобы проверить, действительно ли там ничего не было.
Однако там что-то было. Какой-то мягкий на ощупь предмет, размером с кирпич.
Я поспешил вытащить свою находку наружу. Это был экземпляр книги длиной около двадцати сантиметров, в черном бархатном переплете с металлическими накладками – так что его невозможно было увидеть в глубине ячейки.
Едва я открыл книгу и увидел страницы из черного пергамента, у меня не осталось сомнений, что именно находилось в моих руках: тот самый мифический «Черный часослов» Констанции Наваррской.
Я почерпнул уже достаточно сведений, чтобы узнать герб Наварры той эпохи. Алистер описал мне его в деталях: геральдический красный щит с золотыми цепями, образующими переплетение. Однако больше всего выделялся синий цвет – ослепительно-синий на черном фоне пергамента, окрашенного дубовыми галлами.
«Значит, она все-таки любила меня», – пронеслось в моей голове. Эти «Персеиды» и дата моего рождения… Она оставила меня, но не забыла.
Меня охватила неистовая ненависть к Калибану за то, что он отнял у меня мать, не дав мне возможности с ней познакомиться.
Несчастный. Как же я был наивен… Мне не приходило в голову, что Калибан намного больше ненавидел меня самого.
Я не слышал шагов за своей спиной, не замечал чужого присутствия – пока не стало слишком поздно. Кто-то ударил меня в висок.
Я упал на пол, потеряв сознание.
Так начинаются лучшие месяцы твоей жизни: с короткой переписки на листочке бумаги.
Это непростая задача, но ты хорошо знаешь незыблемый распорядок дня дона Касто, Диего и Кармен.
Улучая момент, вы с Гаэлем ускользаете ото всех, чтобы жить той жизнью, которой вас хотят лишить. Микаэла становится твоей верной союзницей и ангелом-хранителем. У ее семьи есть сельский дом в Бахаури, в нескольких километрах от родной деревни Гаэля. Родители Микаэлы бывают там нечасто, и для вас он становится настоящим любовным гнездышком. Ты учишься водить машину, уверенная, что это обязательно пригодится в будущем. У семьи Микаэлы имеется старый «Сеат 127», на котором они ездят лишь за городом, и эти проселочные дороги становятся для вас воплощением далекой мечты. Именно там, на каменистых дорогах, полных ухабов и смеха, расцветает ваша любовь и зарождается ваш будущий ребенок.
Ты запрещаешь Гаэлю говорить о будущем, потому что он придумывает для вас тысячи вариантов, каждый из которых не имеет ничего общего с реальностью.
Ты не рассказываешь ему о своем долге перед семейством Оливьер.
Не упоминаешь о шантаже и о том, как дону Касто удалось поймать тебя в свои сети.
Не говоришь, что занимаешься преступными делами, потому что не хочешь делать его своим соучастником.
У тебя теперь две жизни: одна из них – в заточении в особняке Оливьеров, а другая – на свободе рядом с Гаэлем.
Однажды ты обнаруживаешь среди документов в кабинете дона Касто несколько старых газетных вырезок. Их заголовки говорят о тебе – в те времена, когда тебя называли Моцартом живописи. Ты смотришь на даты: этим вырезкам уже много лет.
