– Я думала, на Марсе…
– Да, все так думают. Обычная история. Машины поддерживают жизнь на Марсе, так? Думаю, это отрыжка первых лет колонизации, все изменилось, когда всерьез занялись окружающей средой. Я читал, что раньше даже ученые думали, будто на терроформирование Марса уйдут столетия. Наверно, они не знали, как нанотехнологии все ускорят. А технический прогресс продолжает убыстряться, и мы всю жизнь играем с ним в догонялки. – Он взмахнул рукой. – Поэтому Марс до сих пор кажется таким, каким он был до появления пригодной атмосферы, – красные скалы, воздушные шлюзы… Чтобы эти стереотипы ушли, нужно время. Когда в сознании людей складывается картина чего-то, они не слишком охотно с ней расстаются.
– Охренеть как верно.
Он помолчал, глядя на нее. Улыбнулся:
– Да уж. К тому же до Марса далеко. Чересчур далеко, чтобы добраться туда, посмотреть на все своими глазами и избавиться от иллюзий. Пришлось бы слишком долго бежать через черную пустоту.
На последних словах его улыбка увяла, а взгляд стал невидящим. Голос тоже изменился: Севджи слышала в нем эти самые огромные расстояния, как будто где-то рывком открыли дверь, и снаружи повеяло космическим холодом, царящим между обитаемыми мирами.
– Там было ужасно? – тихо спросила она.
Он стрельнул в ее сторону глазами:
– Довольно-таки.
В джипе стало тихо, он мчался сквозь тьму, слегка покачиваясь, в его салоне дисплеи светились синим на приборном щитке.
– В одной из криокапсул, – сказал наконец Марсалис, – была женщина, Елена Агирре. Думаю, она из Аргентины. Техник-почвовед, возвращалась из командировки. Она была похожа на… Ну на одну мою знакомую. И я стал с ней разговаривать. Это началось как шутка, знаешь, когда принимаешься болтать всякое, лишь бы остаться в здравом уме. Ну, например, я спрашивал ее, как прошел день, и все такое. Были ли в последнее время интересные почвенные образцы? Все ли в порядке с нанообработкой земель? Рассказывал ей, что делал, нес разную чушь о том, как встречусь со спасателями и с сотрудниками центра управления полетами на Земле. – Он прокашлялся. – Ну вот, понимаешь, если провести некоторое время в полном одиночестве, начинаешь во всем видеть знаки, образы во всем этом… Начинаешь думать, что вся эта херня происходит с тобой не просто так, что это больше, чем простое совпадение… Начинаешь спрашивать себя: «Почему я? Почему эта невозможная с точки зрения статистики мудотень случилась
– Нет, не слишком. – Это прозвучало неожиданно жестко.
– Нет? – Он пожал плечами. – Ну, ничего более близкого к религиозным чувствам в моей жизни не было. Говорю же, в какой-то момент я стал верить, что нечто
– Но ведь она была, – взмахнула рукой Севджи, – человеком. Обычным человеческим существом.
– Я не говорю, что в этом был какой-то смысл, Эртекин. Я говорю, что это было вроде религии.
– Я думала, – серьезно сказала она, – что тринадцатые не способны уверовать.
Итан определенно был не способен. Ей помнилось его безразличное, сопровождаемое подавленной зевотой непонимание, когда она пыталась заговаривать на эту тему. Как будто она была каким-то иисуслендским нелегалом, который стоял в дверях и пытался всучить ему что-то пластмассовое и бесполезное.
Марсалис уставился в голубое свечение дисплеев на приборной панели.
– Да, говорят, мы для этого не приспособлены. Это как-то связано с корой лобной доли, поэтому мы и приказы плохо воспринимаем. Но я же говорю, там было плохо. Мне пришлось застрять в темной пустоте и искать смысл там, где есть лишь случайность. Ощущать бессилие, знать, что моя жизнь и смерть зависят от факторов, которые я не могу контролировать. Разговаривать с лицами спящих или со звездами, потому что это лучше, чем беседовать с самим собой. Так что не знаю, что там у меня с лобной долей, могу сказать только, что через пару недель на борту «Фелипе Соуза» я обрел нечто вроде религии.
– И что изменилось?
Он снова пожал плечами:
– Я посмотрел в окно.
Они опять замолчали. Мимо проехал очередной автовоз, обдав их воздушной волной. Джип качнулся на ней, летя сквозь ночь.
