Черный человек полностью

– Да ну? Хочешь посмотреть, какой у нее дом на побережье? До хера здоровый для иностранки. В любом случае, я не об этом.

– Нет? – Внезапно посткоитальная близость стала жать ему, она вязала по рукам и ногам, мешала дышать. Ровайо была для него, как и прежде, совершенно посторонним человеком, однако находилась совсем близко и к тому же без одежды. Он вдруг почувствовал всплеск какой-то нутряной ностальгии по сексу с Севджи Эртекин. – Так ты не большая поклонница генетических усовершенствований?

Она фыркнула:

– Думаешь, среди тех, у кого нет экстрасом, найдется хоть один поклонник?

– Думаю, да. – Но сам-то Карл знал, что, по большей части, просто пытается ее спровоцировать. – Думаешь, я барахтался бы во всем этом дерьме, если бы сорок лет назад уже существовала действенная технология искусственных хромосом? Думаешь, мы сейчас носились бы по округе в поисках отставного суперсолдата, который, мать его, стал каннибалом, чтобы выжить, если бы свойства тринадцатых можно было включать и выключать при надобности? Посмотри на меня хорошенько, Ровайо. Я, блин, ходячее олицетворение чересчур спешившей генетики прошлого века, которая еще не придумала экстрасом.

– Я знаю.

– Серьезно в этом сомневаюсь. – Карл провел кончиками пальцев по скуле. – Ты это видишь? Если ты модификант, люди на это не смотрят. Они заглядывают прямо под кожу и видят то, что записано в твоей двойной спирали.

Женщина-коп пожала плечами:

– Ты предпочел бы, чтобы они останавливались на коже? Я слышала, что в прежние денечки нам бы с тобой не поздоровилось, цвет неподходящий. Тебя правда больше устроила бы порция старой доброй ненависти от расистов?

– Я свою порцию уже получил. Не забудь, я почти четыре месяца просидел в иисуслендской тюрьме.

Она округлила глаза и стала от этого пугающе юной на вид. Эртекин, подумалось ему, просто недоуменно подняла бы брови.

– Четыре месяца ? Я думала…

– Это долгая история. Но я о том, Ровайо, что ты слишком легко рассуждаешь обо всем этом дерьме. Пока не поживешь с не подлежащим изменению модифицированным генетическим кодом, не поймешь, каково это. Ты даже не представляешь, какое счастье было бы иметь экстрасомный переключатель, которым всегда можно воспользоваться, если надо.

– Думаешь? – Ровайо нагнулась, подцепила с пола свою рубашку, натянула. Она старательно избегала взгляда Карла, и от этого он вдруг почувствовал себя не заслуживающим доверия, будто вломился в этот дом без приглашения. Нажатием большого пальца Ровайо наполовину застегнула края рубашки так, чтобы скрыть грудь. – Что ты в действительности знаешь обо мне, Марсалис? Я имею в виду, на самом деле?

Он покатал на языке колкие остроумные ответы, но проглотил их все. Кажется, она это заметила:

– Да, знаю, мы трахались. Только не говори мне, что для тебя это что-то значит.

Он сделал протестующий жест:

– Ну, замуж я тебя звать не собирался, – и был удостоен слабой безрадостной улыбки.

– Ага. Штука в том, Марсалис, – она снова села на диван, – что я бонобо.

Он уставился на нее:

– Да нет, этого ни хера не может быть.

– Нет? Ты что же, думал, что все мы – домохозяйки в сари или гейши? Или, может, ты ожидал увидеть модель «Шлюха смешливая», вроде тех тупых девок в Техасе?

– Нет, но…

– Я не чистокровная бонобо. Моя мать – да. Она работала в панамском эскортном агентстве и познакомилась с отцом, когда он приехал туда порыбачить. Он ее выкрал.

– Тогда ты не бонобо.

– Во мне половина от бонобо, – вызывающе заявила она, глядя прямо ему в глаза, и сжала зубы. – Почитай вашего Джейкобсена. «Унаследованные признаки грозят непредсказуемыми последствиями для многих грядущих поколений». Конец цитаты.

В комнате что-то произошло. Когда Ровайо замолчала, за отзвучавшим голосом волной накатило плотное, оглушающее безмолвие.

– А Койл знает? – спросил Карл, лишь бы прекратить эту тишину.

– А сам как думаешь?

И опять стало тихо. Наконец уголок ее рта скривился:

– Не знаю, – сказала она медленно. – Я наблюдаю за тем, что я собой представляю, за своими реакциями, а потом смотрю на нее, и просто не знаю. Отец говорит, что у себя в Панаме она совершенно не вписывалась в обстановку, никогда не была такой покорной, как полагается бонобо. Говорит, она отличалась от всех остальных, и поэтому он ее выбрал. Не знаю, верить во все это дерьмо или списать на романтику, сладкие розовые сопли и прочую сраную ностальгию.

Карл вспомнил бонобо, которых видел в транзитных лагерях Кувейта и Ирака, и тех, от которых в Таиланде и Шри-Ланке невозможно было уйти во время увольнительных. Тех, с которыми он беседовал, и тех немногих, которых трахал. И подружку Зули по клубу в Лондоне, Кристалину, которая всегда утверждала, что она бонобо, но никогда и ничем не доказала, что это не ее дурацкие фантазии посетительницы фан-сайтов.

– Думаю, – сказал он осторожно, – не надо путать покорность со склонностью к материнству и миролюбию. Большинство знакомых мне бонобо знают, как добиться своего, не хуже чем кто-либо еще.

– Ага, – она кипела от гнева, – минет я здорово делаю, правда?

– Я не об этом.