В любом населённом пункте Данилов с фонарем в руках чувствовал себя всё равно что с мишенью на спине. Его луч прогонял мрак почти на тридцать метров, и в полной темноте должен был быть заметен как маяк. Но иначе было нельзя. Риск заплутать впотьмах или упасть в канаву выше, чем вероятность нарваться на неприятности антропогенного характера. Чтобы снизить опасность таких встреч, надо поскорее пробежаться по домам, загрузить рюкзак едой так, чтоб еле закрывался, и двигать дальше. Шансы на то, что несколько десятков тысяч беженцев пропустили хоть что-то съедобное, минимальны, но они всё же имеются. Саша внимательно смотрел по сторонам и ещё внимательнее — под ноги. Хорошо ещё, если, упав, он сломает шею. А если ногу?
Вроде бы всё как обычно. Покинутые жилые кварталы без единого трупа на улицах. Все словно испарились. Такую картину Саша наблюдал не в первый раз. Все города-призраки, избежавшие ядерного «возмездия», выглядели до боли одинаково и могли бы рассказать одну и ту же историю паники и запустения. Когда в местных магазинах заканчивались продукты, погреба пустели, а запасы истощались, люди поступали шаблонно и глупо — отправлялись искать спасения в сельской местности. Как будто там их кто-то ждал.
Слепой инстинкт самосохранения гнал их прочь с насиженных мест, но не к спасению, а навстречу верной гибели. Это была не эвакуация, а исход. Великий поход леммингов. Когда-нибудь историки — если в мире они снова будут — должны именно так назвать этот безумный зимний марафон.
Он свернул к ближайшей панельной пятиэтажке. Отсюда и начнём. Весь городок, даром что в нём было всего пятнадцать тысяч жителей, он проверить не успеет, но в паре-тройке домов пошерстит.
Первый подъезд, железная дверь с домофоном распахнута настежь. Гостей ждём… Саша поднялся по занесённой снегом лестнице. Все стёкла уже давно повыбивало ветром, и теперь только он один гулял по вымершим пролётам, завывая в вентиляционных трубах и хлопая навсегда распахнутыми окнами. Тем лучше.
На первом этаже ему не повезло — все три двери были закрыты. Лезть в окна в зимней одежде ему не улыбалось, поэтому он, не задумываясь, поднялся выше.
Там ему повезло больше. Увидев на лестничной площадке телевизоры, компьютеры и другую ценную бытовую технику, парень лишь хмыкнул. Значит, и здесь некоторые горожане бежали вместе со всем домашним скарбом. Что-то вытащили за дверь, часть шмотья успели спустить вниз и запихнуть в грузовики. Но таких хозяйственных людей было мало — большинство удирало налегке, взяв с собой лишь деньги и паспорта, такие же бесполезные, как весь этот высокотехнологичный металлолом.
Остовы этих «Газелей», «Рено» и «Тойот» ржавели теперь где-то на трассе, намертво застрявшие в бесконечных сугробах. В кабинах порой оказывались тела водителей, а в кузовах — потрескавшиеся и покоробившиеся от мороза предметы их обихода, спасённые с таким трудом. Данилову попадались даже кухонные гарнитуры эпохи «застоя» и хрустальные сервизы тех же годов выпуска. Саша видел в этом такой же смысл, какой вкладывали древние в свой ритуал погребения, когда в могилу клали оружие, амфоры с вином и зерном, украшения и даже рабов и коней, чтоб усопшему было не скучно там, куда он уходил.
Да кто бы говорил. Сам был таким же дураком всю жизнь. Жмот несчастный. Не мог поверить, что в гробу карманы не предусмотрены. Трясся из-за каждой копейки, на себе экономил. Откладывал на чёрный день, ага.
И чем стали эти деньги? Если посмотреть на Армагеддон с позиции финансиста, то он представляет собой лишь обвал на бирже. До нуля. И такую же инфляцию, когда мешок денег не стоит мешковины, из которой сделан. Суета сует. Прав был его тёзка Македонский, завещав похоронить себя с раскинутыми руками — мол, ни с чем пришёл в этот мир, ничего и не забираю с собой.
Саша зашёл в левую открытую дверь. Бедненькая обстановка, совковый, как принято говорить, интерьер. Но это ещё ни о чём не говорит. Наоборот, люди пожилые, старой закалки, ответственнее подходят к устройству запасов. У этих нюх на катаклизмы — мало, что ли, на их долю выпало?
В прихожей мутное зеркало, разделённое на десяток секций, как фасеточный глаз мухи. Разбитое, оно обещало семь лет несчастий. Нет, столько ему при любом раскладе не протянуть, даже семь недель будут чудом.
Александр взглянул в самый крупный из осколков и вздохнул. Sic transit gloria mundi. На него смотрел уже даже не бомж — дикарь. Любой бездомный несёт на себе печать утраченной цивилизованности, глядя на него, можно смутно догадаться, кем он был в прошлой жизни: рабочим, селянином, инженером, учителем. А с Сашей это не проходило. Чёрта с два, да он со своей щетиной выглядел натуральным Крузо, но уже после тридцати лет на острове, хотя скитался всего неполные три недели. Правда, вместо тропического острова судьба, казалось, забросила его в самое сердце Антарктиды. Будто он всю жизнь мечтал стать героем-полярником, блин.
