Запястье Фиринга оказалось холодным на ощупь. Пульса не было.
– Возьми зеркало, – Макс указал на ближайший шкаф, – и поднеси к его рту и носу.
Зеркальная поверхность не запотела.
Я отшатнулся. Любопытство сменилось страхом. Мои худшие опасения усилились. Я вновь почувствовал в своем друге глубинное зло.
– Я обещал проиллюстрировать свой вопрос: «Что есть смерть?» – хрипло произнес Макс. – Перед тобой поддельная смерть, смерть в жизни. Ни один врач в мире не докажет, что этот человек жив, – торжествующе закончил он.
Я с ужасом спросил:
– Ты приказал ему умереть?
– Да.
– И он не знал об этом заранее?
– Конечно нет.
Некоторое время – секунды три-четыре – я таращился на бледное тело Фиринга. Затем повернулся к Максу:
– Не хочу это видеть. Разбуди его.
Ответом мне была презрительная ухмылка.
– Смотри! – воскликнул Макс и застучал карандашом.
Я пытался убедить себя, что зеленоватый оттенок на коже Фиринга лишь игра света.
Затем я увидел, как обмякшие руки и ноги деревенеют, а лицо превращается в сардоническую маску.
– Дотронься!
Против своей воли, лишь чтобы поскорее закончить этот спектакль, я повиновался. Рука Фиринга была тверда как дерево и холодна как лед.
Трупное окоченение.
Мне даже почудился запах разложения.
– Макс, ради бога, – воззвал я, – разбуди его! – Затем, забыв об осмотрительности, добавил: – Не знаю, чего ты добиваешься, но остановись. Вельда…
Услышав имя жены, Макс вздрогнул. С него как будто упало облачение злодея. Одного слова оказалось достаточно, чтобы вернуть его к реальности.
– Конечно, – сказал он привычным голосом, ободряюще улыбнулся и застучал карандашом.
Я уставился на Фиринга.
Макс постучал снова. Три удара и один.
Нужно время, подумал я. Кажется, мышцы начали расслабляться.
Но Макс продолжал стучать. Я буду помнить условный сигнал всю жизнь. Три – один.
И снова. Три – один. Три – один. ТРИ – ОДИН.
Я взглянул на Макса. На его измученном лице читалась пугающая уверенность.
Следующие несколько часов я вспоминаю как страшный сон. Макс явно перепробовал все известные способы реанимации, включая самые современные методы – уколы в сердце, электростимуляция, новейший пластмассовый аппарат искусственного дыхания и даже прямой массаж сердца при вскрытой грудной клетке.
Все мои подозрения насчет намерений Макса улетучились. Искреннее отчаяние и одержимость, с которой он пытался оживить Фиринга, были неподдельными. И горе, которое он всячески стремился скрыть, – тоже. В эти несколько часов все эмоции Макса вышли наружу, и о них нельзя было сказать ничего плохого.
Первым делом он обзвонил других врачей института. Те откликнулись на призыв о помощи, хотя случай, по всем признакам, сразу показался им безнадежным и весьма подозрительным. Они готовы были горой встать за Макса, и не только из профессиональной солидарности. Их отношение, как ничто иное, подчеркивало вес Макса в мире медицины.
Макс был предельно откровенен со всеми. Не скрыл ни одного события из тех, что привели к трагедии. Неистово корил себя, утверждая, что провал эксперимента – следствие его необдуманных решений. Если бы не коллеги, он зашел бы и дальше. Им стоило большого труда отговорить его от увольнения и чрезмерно несправедливого очернения собственных опытов. Макс будто хотел, чтобы его отправили под суд.
С матерью Фиринга он также держался достойно. Та ворвалась в операционную, когда над ее сыном еще трудились врачи. Все перемены, которые претерпел ее характер после работы с психиатром, как волной смыло. Даже сейчас я могу с закрытыми глазами представить эту гневную расфуфыренную женщину, размахивающую руками, словно сердитая попугаиха, выкрикивающую грязные оскорбления в адрес Макса и описывающую себя и сына в самых отвратительных красках. Даже будучи на грани нервного срыва, Макс выражал ей искреннее сочувствие и смиренно принимал все обвинения, которыми она его осыпала.
Чуть позже появилась Вельда. Если у меня и оставались подозрения насчет ее отношений с Фирингом, они тут же развеялись. Она держалась сдержанно, хладнокровно, в ее скорби по случаю смерти Фиринга не было ничего личного. Пожалуй, она была даже слишком равнодушна. Но именно это и требовалось Максу.
Последующие дни выдались ожидаемо тяжелыми. Большинство газет, стоит отдать им должное, воздержались от поспешных обвинений, но одно бульварное изданьице дало на первой полосе заголовок «Врач, приказавший пациенту умереть» и поместило эксклюзивное интервью с матерью Фиринга.
Сторонники антинаучных теорий блеяли на все голоса. На задних полосах печатных изданий появлялись малоприятные, но нелепые заметки. Один автор, явно впечатленный рассказом Эдгара По «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром», требовал установить над телом Фиринга постоянный надзор, а в день похорон намекнул, что погребен был еще живой человек.
За Макса заступались далеко не все медики. Некоторые местные врачи, не работавшие в институте, яро критиковали его, утверждая, что опыты Макса были сомнительными и бросали тень на профессию. Впрочем, их мнение не доводилось до широкой публики.
