– Как-то раз, – продолжил Макс, – Джон, будучи у нас в гостях, упомянул о своих воображаемых болезнях, и я выпытал у него всю историю. Я сразу же заметил одну особенность, которую упустили другие врачи. А если не упустили, то не поняли, к каким осложнениям – или открытиям – она может привести. Перед ними был человек, всецело покорный своему подсознанию. Всем людям свойственны психосоматические расстройства, выражаясь научным языком. Как ты знаешь, это слово происходит от двух греческих, «псюхе» – дух и «сома» – тело. Но у Джона такие расстройства проявляются невероятно сильно. Таких случаев – один на миллион. Возможно, он вообще уникум. Вероятно, причины следует искать в наследственности. Думаю, Джон не обидится, если я скажу, что его мать, также изменившаяся благодаря помощи психиатра, была истеричной, даже буйной женщиной и сама страдала от ряда воображаемых заболеваний, пусть и не так сильно. Его отец тоже был таким.
– Вы правы, доктор Редфорд, – честно признался Фиринг.
Макс кивнул:
– Видимо, Джон унаследовал особенности родителей в двойном объеме. Как хамелеон приобрел неприсущую другим животным способность менять цвет, так и наш Джон унаследовал умение управлять психосоматикой, несвойственное другим людям – по крайней мере, не имеющим должной психологической подготовки. Даже у меня оно присутствует лишь в зачаточном состоянии. Я слушал Джона, впитывая каждое слово, и понял все это. Думаю, Джона и Вельду немного напугало мое любопытство. – Макс усмехнулся. – Но они не догадывались, что́ пришло мне в голову. Я заполучил человека, в котором, говоря по-простому, граница между психическими и материальными атомами предельно тонка. Ты ведь наверняка знаешь, что и разум, и материя управляются электрическими импульсами. Подсознание Джона контролирует сердечно-сосудистую систему. Оно может наполнить ткани организма жидкостью, спровоцировав опухание, или выкачать ее, создав эффект истощения. Может играть на его внутренних органах и же́лезах, как на музыкальных инструментах, изображая любой процесс, свойственный живому существу. Может создавать ужасные диссонансы, сделать Джона идиотом или инвалидом, как уже пыталось, или даже акромегалическим чудовищем, гигантом с огромной головой и руками, вызвав рост костной ткани после взросления. Либо поддерживать гармонию между всеми органами, превращая его в здорового человека, которого ты сейчас видишь перед собой.
Я посмотрел на Джона Фиринга и понял, что мое первоначальное впечатление о совершенстве его тела было далеко от истины. Нет, он был не просто ясноглазым, атлетичным молодым человеком без изъянов. В нем чувствовалось что-то неуловимое. Иногда говорят, что человек пышет здоровьем. Джон Фиринг лучился здоровьем в прямом смысле слова. Я понимал, что это лишь игра воображения, но все же мне казалось, что я вижу вокруг него слабый золотистый ореол.
Его разум, казалось, был столь же уравновешенным. Он держался удивительно спокойно для человека, облаченного лишь в простыню. Совсем не нервничал. Был чутким и внимательным, но в то же время совершенно безмятежным.
Легко было представить себе, что и в любви этот мужчина успешен, уверен в себе, действует самым естественным образом, не знает заминок, срывов ритма и прочих ловушек, в которые могут заманить невротика, то есть среднестатистического человека, его собственные тело и разум. Меня как обухом по голове ударило: Вельда наверняка влюблена в Джона. Любая женщина потеряет голову при виде такого мужчины. Он был не звездой футбола или культуристом, а куда более утонченным созданием.
Но в Фиринге имелось и кое-что отталкивающее. Он казался слишком уравновешенным, слишком безупречным, как яркая неоновая вывеска или красивая картина без единого неровного мазка или контраста, придающего индивидуальность. В большинстве людей заметен конфликт слабого, нерешительного тирана-разума и упрямого, мятежного раба-тела. В Фиринге этого конфликта я не наблюдал, что мне не нравилось. Была в нем какая-то глубинная мощь, намекавшая на неуязвимость. Можно было сказать, что из него выйдет довольно гадкий призрак.
Конечно, я мог попросту завидовать внешности и осанке Фиринга или сочувствовать Максу.
Но не важно, что было причиной моего отвращения: я начал понимать, что Макс испытывает такое же. Его добродушное, теплое, почти отцовское обращение с Джоном никуда не делось, но я заметил, что оно стоит ему больших усилий. Взять хотя бы это гротескное «наш Джон». Я сомневался, что Макс ревнует или ненавидит Джона, но видел, что он борется с необъяснимой для него самого антипатией.
Фиринг же, казалось, вовсе не замечал враждебности Макса, оставаясь открытым и дружелюбным.
Я подозревал, что Макс и сам не осознает своих чувств. Но в пространные размышления не вдавался: слишком хотелось дослушать рассказ Макса.
Мой друг облокотился на стол. Он взволнованно моргал, так что глаза за стеклами будто вспыхивали.
