Всю дорогу мы оживленно болтали. Уже в этой дружеской беседе Дэлоуэй позволил себе сделать множество намеков на зловещую силу, угрожающую всему человечеству и, в частности, ему самому. Я даже задумался, не повернут ли он на теме мирового коммунизма, Синдиката или Общества Джона Берча[37]. Но, несмотря на вероятную манию преследования, он был идеальным партнером для интеллектуальных диспутов.
Когда мы уже подъезжали, Дэлоуэй вдруг занервничал и попросил остановиться в нескольких кварталах от дома. Однако я его переубедил. Я обратил внимание на нефтяную скважину у прицепа, служившего ему жилищем, – иначе Дэлоуэй наверняка подумал бы, что я решил, будто он стесняется этой конструкции. Он язвительно прокомментировал:
– Мой механический сторожевой пес! Выглядит невинной зверушкой, не правда ли? Но на поверхности видна лишь малая его часть, как у айсберга. Кстати, я однажды читал весьма убедительную статью о черном айсберге…
С тех пор я регулярно навещал Дэлоуэя в его прицепе, чаще всего по вечерам. Мы вместе ездили в библиотеку и даже изредка выбирались в злачные места вроде «Черной гондолы». Поначалу я считал, что он стыдится своего помятого алюминиевого жилища, внутри которого, впрочем, было весьма уютно и чисто, но позднее узнал, что он лишь боялся навлечь на других преследовавшую его неведомую опасность.
Дэлоуэй был худощавым, но мускулистым, с внимательным, умным взглядом и при этом натруженными руками. Как многие в наше время, он был невероятно начитан и эрудирован, однако применения своим знаниям не находил. У него не было ученых степеней и связей в нужных кругах, зато имелась целая коллекция нервных расстройств и эмоциональных барьеров. Он знал больше среднестатистического кандидата наук, но применял эти знания лишь для обоснования сомнительных гипотез. Одевался он с опрятностью и простотой заводского рабочего или недавно вышедшего на свободу заключенного.
Он подрабатывал в автомастерских и жил весьма бережливо, проводя время в размышлениях о вселенских проблемах, а порой – до нашего знакомства, когда его еще не одолели страхи, – устраивая сеансы групповой психотерапии или семинары по парапсихологии.
Столь непрактичный и неприбыльный образ жизни превратил Дэлоуэя в уникального мыслителя. Мир казался ему сборником головоломок, которые он, по-детски впечатлительный и увлеченный, стремился разгадать. Он был ученым, истинным философом, без всяких признаков интеллектуальной зашоренности и робости, свойственной профессиональным ученым, которым есть что терять. Дэлоуэем двигала романтическая, но трезвая тяга к знаниям. Атомы, молекулы, звезды, бессознательное, необычные наркотики и их действие (он пробовал мескалин и ЛСД), игры сознания, переплетение фантазий и реальности (вроде его снов о Черной гондоле), схожесть складок земной коры и коры головного мозга, мировая история, загадочные совпадения в реальности, литературе и за пределами литературы, политика – все это интересовало его. Он неустанно искал за всем этим некую объединяющую силу и был исключительно чувствителен к любым потрясениям.
Что ж, в конце концов он нашел эту силу или поверил, что нашел. Ему удалось убедить в этом и меня – даже сейчас, коротая вечера в одиночестве, я верю ему, – но новообретенное знание не принесло ему удовлетворения. Оно оказалось смертельным: все равно что узнать, кто стоит за организованной преступностью, наркотрафиком или американским фашизмом. Любому, кто совершит три вышеупомянутых открытия, следует готовиться к неминуемому визиту вооруженных людей, отравителей или бомбометателей с промытыми мозгами. Забравший же Дэлоуэя агент оказался куда изощреннее и опаснее, чем убийца Кеннеди.
Я уже упоминал о чувствительности. Во многом она была фирменной чертой Дэлоуэя. Он подскакивал от звуков, не слышных мне или перекрывавшихся неустанным стуком нефтяных качалок – напомню, одна из них находилась в нескольких ярдах от прицепа. Он щурился при малейшем изменении интенсивности света, которого я вовсе не замечал, и косился по сторонам, заметив малейшее движение. Он принюхивался к запахам, которые для меня перебивались запахом нефти и рыбным душком с моря. Еще он находил скрытые смыслы в газетных статьях и книжных абзацах. Уж на что я проницателен, а без помощи Дэлоуэя ни за что бы их не заметил.
Его чувствительность дополнялась мнительностью. Даже мои визиты пугали и немного раздражали его, независимо от того, вел ли я себя тихо или нарочито шумел, и от того, насколько нравилось ему в моей компании. Эта черта – дерганость или нервозность – проявлялась в нем сильнейшим образом. А если вспомнить о его затворничестве и нежелании выдавать свое местонахождение, станет ясно, почему я вначале подумал, что Дэлоуэй скрывается от закона, мафии или некоей политической организации.
