Джон Маккарти просто был готов делать то, что скажет Босс. У него нет особых устремлений, разве что следить за своим сном и за каждым потраченным пенни, зато есть природный дар – изображать на сцене эмоции, которых он не испытывает.
Босс жестом велел Ф. Ф. замолчать и приготовился вынести решение, но вдруг я заметил на этой стороне сцены шестого человека.
Во вторых кулисах, позади нашей компании, стояла темная фигура, похожая на замотанную в мешковину рождественскую елку с большим шлемом на верхушке: форма его угадывалась, несмотря на покрывало. Я схватил Босса за руку и молча указал на фигуру. Босс проглотил витиеватое ругательство, бросился к ней и прошипел:
– Гатри, ах ты, старый козел! Сможешь выступать?
Фигура утвердительно хмыкнула.
Джо Рубенс скривился, как бы говоря мне: «Шоу-бизнес!» – схватил копье с реквизиторского стола и поспешил через сцену, чтобы выйти в роли Марцелла – за миг до того, как взвился занавес и прозвучали первые строки пьесы, тревожные, нагнетающие таинственную атмосферу, сперва громкие, затем стихающие от невысказанного мрачного предчувствия.
– Кто здесь?
– Нет, сам ответь мне; стой и объявись.
– Король да здравствует!
– Бернардо?
– Он.
– Вы в самое пожаловали время.
– Двенадцать бьет; иди ложись, Франсиско.
– Спасибо, что сменили; холод резкий, / И мне не по себе.
– Все было тихо?
– Мышь не шевельнулась[48].
Джон Маккарти пожал плечами и сел. Ф. Ф. последовал его примеру, сжимая кулаки от злости. На мгновение мне показалось очень забавным, что два Призрака из «Гамлета» вынуждены сидеть в кулисах и смотреть на третьего. Я снял пальто и перекинул его через левую руку.
Первые два раза Призрак появляется безмолвно: просто выходит на сцену, показывается солдатам и удаляется. Тем не менее в зале явственно раздался тихий шелест аплодисментов. По-видимому, сидевшие в середине второго, третьего и четвертого рядов приветствовали своего героя-патриарха. Как бы то ни было, Гатри не упал и шел довольно ровно – подвиг, достойный аплодисментов, если бы кто-нибудь из зрителей знал, сколько выпивки плескалось в Гатри. На его плечах словно сидел злой демон с бочонком вместо живота.
Все хорошо, вот только он забыл включить зеленую лампочку внутри шлема. Не слишком большое упущение, по крайней мере для первого выхода. Когда Гатри вернулся и направился в темный угол кулис, я бросился к нему и шепотом сказал об этом. В ответ он обдал меня запахом виски сквозь мутную пелену марлевки и три раза утвердительно хмыкнул: да, он в курсе; да, лампочка работает; да, он включит ее в следующий раз.
Сцена закончилась, и я побежал на другую сторону, пока меняли декорации: следующей был парадный зал в замке. Мне хотелось избавиться от пальто. Джо Рубенс перехватил меня и сказал, что у Гатри не горела зеленая лампочка. Я ответил, что уже позаботился об этом.
– Где он прятался, пока мы его искали? – спросил Джо.
– Не знаю.
К этому моменту уже началась вторая сцена. Ф. Ф., сбросив плащ Призрака, как обычно, играл короля (одна из его лучших ролей), а Гертруда Грейнджер – свою тезку, королеву, и выглядела рядом с ним очень величественно. Под аплодисменты – на этот раз хлопали везде – Босс, в черном дублете и чулках, начал примерно в семисотый раз играть одну из самых объемных и содержательных ролей Шекспира.
Моника по-прежнему сидела на сундуке рядом с распределительным щитом. Мне показалось, что она выглядит бледнее обычного, несмотря на грим. Я сложил пальто, молча уговорил Монику использовать его в качестве подушечки, и сел рядом. Она взяла меня за руку, и мы стали смотреть пьесу из-за кулис.
Через некоторое время я прошептал, слегка сжав ее руку:
– Тебе лучше?
Моника покачала головой, наклонилась ко мне, почти прижавшись губами к уху, и прошептала, быстро и прерывисто, словно не могла держать это в себе:
– Брюс, мне страшно. В театр явилось нечто… Думаю, Призрака играет не Гатри.
– Да нет, это Гатри, – прошептал я в ответ. – Я с ним говорил.
– Ты видел его лицо? – спросила она.
– Нет, но чувствовал, как от него разит.
Я рассказал, что Гатри забыл включить зеленую лампочку.
– Фрэнсис и Джон собирались играть Призрака, пока не появился Гатри. Может быть, ты видела одного из них до начала пьесы и решила, что на сцену вышел не Гатри.
Сибил Джеймсон в костюме актера предостерегающе покосилась на меня: я говорил слишком громко.
Моника на мгновение прижалась губами к моему уху и едва слышно шепнула:
– Я не говорю, что кто-то другой играет Призрака… не совсем. Брюс, в театр явилось нечто.
– Забудь уже об этой спиритической чепухе, – резко сказал я. – И встряхнись.
Тут опустился занавес – закончилась вторая сцена. Монике предстоял выход в сцене с Лаэртом и Полонием.
Когда она принялась говорить – довольно жизнерадостно, – я осторожно пересек сцену за задником. Я не сомневался, что ее подозрения плод нервного возбуждения и фантазий, и все же мне хотелось поговорить с Гатри еще раз и посмотреть ему в лицо.
