Когда я завершил свой медленный переход (нужно двигаться довольно медленно, чтобы ткань не выгибалась и не волновалась), я с недоумением увидел за кулисами ту же картину, которую наблюдал после прогулки по барам. Только на этот раз света было намного больше, потому что играли светлую сцену. Реквик сидел за своим столом, глядя на происходящее, словно зритель, которым он, по сути, и являлся. Но за ним снова стояли Фрэнсис Фарли Скотт и Джон Маккарти в импровизированных костюмах Призрака, а также Босс и Джо и яростно о чем-то спорили, на этот раз почти беззвучно.
Я сразу понял, что Гатри опять исчез. Я шел к ним, глядя на их комичные гримасы, и меня разбирал истерический смех при мысли, что Гатри нашел невидимую дыру, о которой мечтает каждый алкоголик: ту, где можно благополучно прятаться и пить, появляясь в реальном мире лишь при крайней необходимости.
Когда я приблизился к ним, Дональд Фрайер (наш Горацио) вышел из-за моей спины, пробравшись за задником быстрее меня. Задыхаясь, он шепотом сообщил Боссу, что Гатри нет ни в одной гримерной и вообще в правой части сцены.
В этот миг светлая сцена закончилась, занавес упал, драпировка, на фоне которой выступали Офелия и другие персонажи, отдернулась, вновь обнажив зубчатые стены Эльсинора, и свет стал полуночно-синим, как в первой сцене; мгновение или два вообще ничего не было видно. Я услышал, как Босс решительно говорит:
К этому моменту я уже видел довольно неплохо – видел, как Фрэнсис Фарли Скотт и Джон Маккарти бок о бок топают к задней кулисе, из которой выходит Призрак. Они продолжали спорить шепотом. Причина была ясна: каждый считал, что Босс указал на него во внезапной темноте. Или, возможно, Ф. Ф. только притворялся, что так считает. Я чуть не зашелся в припадке истерического смеха, представив, как два Призрака выходят на сцену бок о бок. Затем история снова повторилась, и я увидел рядом с ними ту здоровенную фигуру в окутанном марлевкой шлеме. Должно быть, они тоже ее увидели и застыли на месте как раз перед тем, как я коснулся их плеч. Я быстро обошел их и протянул руки, чтобы легонько положить ладони на плечи третьей фигуры с намерением прошептать: «Гатри, с тобой все в порядке?» Очень глупо пугать своего товарища перед выходом на сцену, но страхи Моники и загадка местонахождения Гатри сделали меня безрассудным.
В этот миг Горацио ахнул: «Принц, смотрите: вот он!» – и Гатри выскользнул из моих пальцев на сцену, даже не повернув головы. Я задрожал: под грубой тканью плаща Призрака, перехваченного поясом, мои пальцы вместо широких плеч Гатри нащупали одну лишь пустоту.
Я быстро сказал себе, что плащ Гатри слегка отстал от его плеч и спины при движении, вот и все. Мне нужно было как-то объяснить все это. Я обернулся: Джон Маккарти и Ф. Ф. стояли перед темным реквизиторским столом. Мои нервы настолько расшалились, что я в очередной раз вздрогнул при виде их сдвоенного силуэта. Я на цыпочках прошел в кулисы авансцены и стал наблюдать за пьесой оттуда.
Босс все еще стоял на коленях, воздев свой меч эфесом вверх, подобно кресту, и читал длинный монолог, который начинается словами: «Да охранят нас ангелы Господни!» Под плащом Призрака, разумеется, ничего не было видно, и зеленая лампочка в шлеме по-прежнему не горела. В тот день он казался даже более пугающим из-за отсутствия этого небольшого театрального штриха – по крайней мере, мне. Чертовски хотелось увидеть испитое, морщинистое лицо Гатри и успокоиться. Правда, я еще мог видеть смешную сторону происходящего и представлять, как воинственный зять Гатри сердито шепчет окружающим, что Гилберт Ашер ужасно завидует его великому тестю и не разрешает ему открывать лицо на сцене.
Затем настал переход к следующей сцене, в которой Призрак уводит Гамлета с собой. Сцена полностью потемнела на пять секунд, пока опускался задник, и Призрак произнес свои первые слова: «Так слушай» и «Уж близок час мой, / Когда в мучительный и серный пламень / Вернуться должен я».
Если кто-то из нас переживал, что Призрак может переврать слова или невнятно пробормотать их под хмельком, теперь он мог быть совершенно спокоен на этот счет. Реплики прозвучали на редкость веско и эффектно. Я был почти уверен, по крайней мере сперва, что это голос Гатри, что ему удалось превзойти самого себя, создав атмосферу отдаленности, потусторонности и безнадежной отчужденности от всякого живого существа. В театре воцарилась мертвая тишина, и в то же время я чувствовал, как тихо бьются тысячи сердец, как мурашки ползут по тысячам спин… и знал, что Фрэнсис Фарли Скотт, чье плечо прижималось к моему плечу, дрожит.
