– Честно говоря, в последний раз у меня мурашки побежали по коже… наверное, потому что…
Я поведал ему, что мне почудились шекспировские персонажи, стоявшие в темноте.
– Но это, конечно, чепуха, – заключил я и усмехнулся.
Он не улыбнулся в ответ.
Я продолжил, повинуясь импульсу:
– Пару недель назад одна идея произвела на меня впечатление… а на вас, похоже, нет. Мистер Ашер, надеюсь, вы не думаете, что я пытаюсь к вам подольститься. Идея о том, что вы – реинкарнация Шекспира.
Он весело засмеялся:
– Брюс, ты явно не понимаешь разницы между актером и драматургом. Чтобы Шекспир расхаживал с горделиво вскинутой головой? Размахивал мечом, изображал телом и голосом положенные чувства? О нет! Я готов признать, что он мог играть Призрака – эта роль под силу любому среднему писателю, достаточно просто стоять и вещать замогильным голосом. – Он замолчал и улыбнулся. – Нет, в этой труппе только один человек может быть новым воплощением Шекспира, и это Билли Симпсон. Да-да, я о Реквике. Он прекрасно умеет слушать, ладит с людьми и на удивление цепко примечает любые оттенки, запахи и звуки жизни, реальные или воображаемые. И обладает аналитическим умом. Конечно, у него нет поэтического дара, но он и не нужен Шекспиру в каждом воплощении. Полагаю, на дюжину жизней, в которых он собирает материал, приходится одна, в которой он придает этому материалу драматическую форму. Тебе не бередит душу мысль о немом безвестном Шекспире, который проживает множество скромных жизней, собирая все необходимое для единственного драматического всплеска? Подумай об этом при случае.
Я уже думал об этом, завороженный красотой фантазии. Она идеально отражала чувство, которое я испытал при виде Билли Симпсона, сидящего за реквизиторским столом. К тому же у Реквика было высоколобое лицо поэта и наставника – как и у Шекспира на посмертных эстампах, ксилографиях и портретах. Даже инициалы одинаковые. От этого мне стало не по себе.
Затем Босс задал мне третий вопрос:
– Он ведь пьет сегодня вечером? Я имею в виду Реквика, а не Гатри.
Я промолчал, но Босс, опытный знаток людей, видимо, прочел все на моем лице. Он улыбнулся и сказал:
– Не бойся. Я не стану на него сердиться. По правде говоря, я только однажды видел, как Реквик надирается в одиночку в театре, и очень благодарен ему за тот случай.
Его худое лицо стало задумчивым.
– Это было задолго до твоего прихода, – начал он, – в первый сезон, когда я выступал со своей труппой. У меня едва хватило денег, чтобы заплатить за афиши и поднять занавес в первый вечер. После этого мы несколько месяцев балансировали на грани. В середине сезона посыпались неудачи: в одном городе два вечера подряд висел густой туман, в другом опасались гриппа, в третьем за две недели до нас выступала шекспировская труппа Харви Уилкинса. В четвертом оказалось, что предварительные продажи билетов шли из рук вон плохо, потому что никто не знал моего имени, а театр не был популярен, и я понял, что придется заплатить актерам, пока хватает денег, чтобы отправить домой хотя бы их, если не декорации. В тот вечер я застукал Реквика с бутылкой, но не стал распекать его – не хватило духа. Даже если бы он решил тогда надраться, я винил бы только себя. Но потом, во время представления, актеры и даже рабочие сцены, которые колесили с нами, приходили ко мне в гримерную по одному и по двое и говорили, что готовы поработать бесплатно еще три недели, если я считаю, что дела могут поправиться. Конечно, я ухватился за их предложение. Тут же установилась прекрасная, прохладная погода, мы посетили пару мест, где соскучились по Шекспиру, и все наладилось. Я даже смог выплатить долги по жалованью еще до окончания сезона. Лишь позже я узнал, что это Реквик подговорил их.
Гилберт Ашер посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы, а губы немного дрожали.
– Сам бы я не смог этого сделать, – продолжил он, – потому что в первом сезоне труппа меня недолюбливала. Я ко всем придирался, жестоко высмеивал актеров и еще не научился просить о помощи в трудный момент. Но Билли Симпсон сделал то, чего не мог сделать я, хотя ему пришлось выпить для храбрости. Обычно он не лезет в карман за словом, как тебе известно, особенно если человеку нужен доброжелательный слушатель. Но, видимо, если от него требуется что-то особенное, ему необходимо выпить, чтобы прийти в нужное настроение. Хотел бы я знать…
Он умолк, выпрямился перед зеркалом, принялся развязывать галстук и коротко бросил мне:
– Брюс, тебе пора одеваться. Проведай потом Гатри, хорошо?
У меня в голове крутились довольно странные мысли. Я поспешил по железной лестнице в гримерную, которую делил с Робертом Деннисом, нанес грим и надел костюм Гильденстерна как раз перед тем, как явился Роберт: он исполнял роль Лаэрта, выходил на сцену поздно и мог не спешить в театр, когда мы ставили «Гамлета». Кроме того, мы старались проводить как можно меньше времени вместе в гримерной, хотя не подавали виду.
