Потом он понял, что, должно быть, издал приглушенный вскрик, поскольку сидящий рядом мужчина посмотрел на него с любопытством, а женщина впереди обвела неприязненным взглядом. Осознав свою бледность и неуправляемую дрожь, Кэтсби жадно уставился на них в ответ, пытаясь вернуть ощущение безопасности, которое потерял напрочь. Вокруг были привычные успокаивающе-деревянные лица людей, едущих домой в надземке. Но если б он вдруг решился поведать им о том, что только что видел – сырую, перекошенную физиономию из мешковины и угольной пыли, бескостную лапу, которая неустанно помахивала взад-вперед, явно в его сторону, словно напоминая о некой предстоящей встрече… Он невольно зажмурил глаза. В мыслях он уже перенесся в следующий вечер. Представил плотно забитую человеческими телами продолговатую коробку с рядом светящихся окон, завизжавшую на повороте… потом темную жуткую фигуру, метнувшуюся с крыши по параболической дуге… невообразимую рожу, которая тесно прижалась к окну, оставляя мокрые угольные разводы… распухшие лапы, слепо шарящие по стеклу…
Кое-как ему удалось отбиться от обеспокоенных расспросов жены. На следующее утро он пришел к окончательному решению и договорился на вечер с психиатром, о котором ему рассказывал кто-то из приятелей. Это стоило ему заметного усилия, поскольку Кэтсби всегда испытывал укрепившееся отвращение ко всему, что было связано с психическими отклонениями. Посещение психиатра означало необходимость опять вытаскивать на свет божий один эпизод из его прошлого, о котором он целиком не рассказывал даже жене. Но, приняв решение, однако, он почувствовал заметное облегчение. Психиатр, твердил он себе, все разложит по полочкам. Он чуть ли не наяву представлял, как тот скажет: «Просто нервишки подрасшатались. Однако вам обязательно следует проконсультироваться с окулистом, имя которого я вам напишу, и принимать по две эти пилюли с водой каждые четыре часа» – и так далее. Это его почти успокоило, и предстоящие откровения представились менее болезненными.
Но как только накатились закопченные сумерки, вернулась уже знакомая нервозность, и он разыгрывал мисс Миллик до тех пор, пока не осознал, что не пугает никого, кроме самого себя.
Пора уже справиться с капризами воображения, твердил он себе, продолжая беспокойно всматриваться в массивные, мрачные очертания конторских зданий. Господи, он же целый день только тем и занимался, что выстраивал основополагающие теории суеверия в неосредневековом духе! Это было совсем ни к чему. Тут он осознал, что простоял у окна намного дольше, чем думал, поскольку стекло входной двери было уже темным, а из приемной не доносилось ни звука. Мисс Миллик и все остальные, должно быть, давно разошлись по домам.
Именно тогда Кэтсби и сделал открытие, говорившее о том, что уже не имелось особой причины бояться надземки и знакомого поворота на перегоне. Это было ужасное открытие. Поскольку на упрятанной в тени крыше здания через дорогу, четырьмя этажами ниже, он увидел ту самую штуковину, которая неуклюже прокатилась по гравию и после единственного узнавающего взгляда наверх слилась с чернотой под водонапорным баком.
Поспешно собравшись и направляясь к лифту, перебарывая паническое побуждение броситься бегом, он уже думал о галлюцинациях и легком нервном расстройстве как о весьма желательных объяснениях. К лучшему или к худшему, все свои надежды он возлагал на психиатра.
– Так, значит, вы почувствовали, что становитесь все более нервозным и… э-э… дерганым, как вы выражаетесь? – проговорил доктор Тревтик, улыбнувшись с добродушием уверенного в себе человека. – А вы не отмечали при этом более определенных физических симптомов? Боль? Мигрень? Расстройство желудка?
Кэтсби покачал головой и облизал губы.
– Больше всего я нервничаю, когда еду в надземке, – пробормотал он коротко.
– Ясно. Мы еще обсудим этот вопрос более подробно. Но прежде мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о том, что упомянули в начале нашего разговора. Вы сказали, что в детстве с вами случилось нечто, что могло вызвать предрасположенность к нервным расстройствам. Понимаете ли, юные годы являются определяющими для формирования индивидуальной поведенческой модели…
Кэтсби не отрываясь уставился на желтые блики от круглых матовых абажуров на темной поверхности стола. Ладонью левой руки он бесцельно потирал толстый подлокотник кресла. Через некоторое время он поднял голову и посмотрел прямо в маленькие карие глазки доктора.
– Где-то с трех до девяти лет, – начал он, тщательно подбирая слова, – я был тем, что вы бы назвали словом «экстрасенс».
Выражение лица доктора не переменилось.
– Да? – любезно склонил он голову.
– В смысле, предполагалось, что я могу видеть сквозь стены, читать письма через конверты и книги через обложки, фехтовать и играть в пинг-понг с повязкой на глазах, находить закопанные вещи, читать мысли, – запинаясь, проговорил Кэтсби.
– А вы и вправду могли? – Голос доктора был совершенно равнодушным.
