Конверт был серым, бумага – несомненно, из вторсырья, специально изготовленная для обитателей кресовых городов из макулатуры, полученной главным образом из перемолки всяких государственных документов – избирательных бюллетеней, учебников истории, сертификатов. Каждая частичка материи из Польши усиливала тот мир, куда сейчас ехал Каетан – мир бескрайних просторов Тумана, степи и тайги, таинственных пространств, в глубине которых рождались гротескные монстры, орды убийц и приливы неизвестной тавматургии. И где все еще встречались города и села, населенные обычными людьми, десятилетиями отрезанными от мира, – найденышами.
Отправленное почти полгода назад, письмо долго кружило между подразделениями военных организаций, потом примерно квартал пролежало, дожидаясь возвращения Каетана из Зоны, и до географа оно добралось лишь три недели назад.
Верификация данных прошла гладко. Правда, Шледженевский погиб, посмертно представленный за оборону Щецина к званию майора, но Каетан без проблем получил данные, касающиеся семейства Мацеевицких, что полностью соответствовали содержанию письма.
Естественно, он никоим образом не мог им помочь и не намеревался заниматься этим делом. Сказать честно, он вообще не думал выбираться на Восток, потому что – к чему бы?
Но когда в прошлом месяце пришли приказы из канцелярии коронного гетмана, направлявшие его на практику в Восточные Кресы, он вынул письмо из ящика стола и взял с собой.
Поезд начал тормозить. По вагонам прошли визг и дрожание, закачалась бутылка с водой, лежавшая на полке над Каетаном. Он вскочил, подхватил ее в последний момент. Его спутники не обратили на это никакого внимания: они уже вставали, чтобы заняться своим багажом. Начался обычный в тесном купе танец уступок, изгибаний и пропусканий, окрашенный сопением, бурчаньем «извините-простите-пожалуйста», а порой и словом потяжелее, когда чемодан, слишком резко снятый с полки, ударял кого-нибудь по колену.
По коридору вагона шли пассажиры, чаще всего в военных мундирах, с небольшими кожаными саквояжами, одна семья с ребенком, гражданские, что выглядели как чиновники, и даже двое эльфов. Наконец опустело и купе Каетана, и географ вышел, шаг за шагом продвигаясь к дверям. Потом он вспомнил, что, спасая бутылку, оставил на сиденье письмо, а потому вернулся, вызвав изрядное замешательство в коридоре. С некоторым трудом он добрался до своего купе, снова вложил конверт в карман, с раздражением констатируя, что теперь, чтобы выйти в коридор, ему необходимо подождать, пока вагон покинут все остальные. Он разозлился, но сейчас же отчитал себя за такое поведение – минутная задержка не должна влиять на настроение такого специалиста, как он. И все же – как ни странно – она влияла.
Хвост пассажиров продвигался медленно, они все еще прибывали, словно в купе сидело раза в три больше людей, чем можно было подумать. В конце концов, однако, эти, казалось, бесконечные запасы солидных мужчин и не менее грозно выглядящих женщин исчерпались, и Каетан снова вышел в коридор. Через пять минут он уже стоял на перроне Нового Бобруйска.
Тут было темно и холодно.
За спиной его постанывал поезд, раскрашенная в бело-красное бронированная торпеда, аэродинамический снаряд, украшенный угловатыми, выкованными из бронзы и стали охранными рунами, с кадабровыми метателями на крышах пассажирских вагонов. Охранные скворцы как раз рассаживались на поезде, измученные далеким и быстрым полетом, пересвистывались, сплетая из голосов защитные сети.
Перед Каетаном же открывался вид на два перрона, слабо освещенных и почти пустых, если не считать военные патрули и железнодорожников. Еще дальше в темноте ночи вырисовывались нечеткие контуры станции, а за ней – другие вокзальные строения, и там уж и сам город.
Перрон быстро пустел.
Каетан глубоко вдохнул холодный воздух. Он знал этот запах – вонь тавота, дыма, человеческого пота, но и выжженных нанокадабр, как и на всех прочих вокзалах Польши. Но тут в воздухе было что-то еще, нечто, чего он не помнил по Познани, Щецину или по граничным станциям Западных Кресов. Новый для него запах, означающий выход в мир, что оставался ему незнакомым, к магии, которой он не владел, к знанию, которым он не обладал.
– Поручик Клобуцкий? – Высокий, худощавый – без малого худой – мужчина в длинном плаще и фетровой шляпе, с круглыми очками в проволочной оправе на носу, встал перед задумавшимся Каетаном. В руке он держал большой зонт.
– Верно, это я, приветствую. – Географ заметил, что по стеклам очков промелькнула зеленоватая вспышка, а сама оправа заблестела нанокадабровыми разрядами.
– Вацлав Шернявский, отдел акклиматизации.
– Вы ведь только что меня сканировали, – скорее сказал, чем спросил Каетан.
– Проверил фаги. Вы с Запада, поручик, и вы ими пропитаны, даже если прошли дезинфекцию в Варшаве. У нас это может привести к различным странным последствиям. Я должен провести вас на квартиру и сделать первое обследование.
– Спасибо за заботу, – улыбнулся Каетан.
