– Ох… – простонала она тихонько, хотя Каетан подозревал, что много людей, которых она знала – или о которых слышала, – были сейчас мертвы. – А вы успели…
– Нет. Ваше письмо пришло уже после его смерти. И я должен искренне признаться, что я вообще не помню Енджея. Наверняка мы оказались вместе на какой-то операции, но я не могу утверждать, что обменялся с ним хотя бы словом.
– Ну да, конечно… Но он только о вас и говорил моему мужу, словно вы были хорошими друзьями… ну, как минимум.
– Увы, не могу этого подтвердить. После получения вашего письма я проверил его данные и тогда, собственно, узнал, что он погиб. И что мы пару недель действительно стояли в одной и той же крепости на Западных Кресах. Он был хорошим солдатом, был награжден Виртути Милитари[36]. Если уж он хорошо обо мне отзывался, это честь для меня. Но это и все, госпожа Александра. А теперь я попрошу подробно рассказать мне, кто вы такая и чего именно от меня ожидаете.
Она рассказала. Начала короткими, рваными фразами, словно ей приходилось дотягиваться до фактов, что лежали в глубинах памяти, отворять нейронные тайники, в которых она заперла самые старые воспоминания – поскольку, только спрятав их, она могла жить нормальной жизнью.
Она родилась в Тумане. Из раннего детства помнит солнце, плоские поля, какие-то тени, худые лица. Она была из свободного села, каких немало находилось еще на территории бывшей России. Помнила женщину, вечно измученную и согбенную, вероятно, мать. Потом был огонь, вопли, мертвые тела между домами. Снег. Кто-то ее оттуда забрал, передал кому-то другому, а тот – следующему. И так далее. Некоторые были с ней добрыми, другие – злыми. Некоторые били. Другие – сочувствовали. Потом они убегали. Где-то жили год-другой. Снова убегали. Она помнила трупы нескольких человек, к которым успела уже привыкнуть. Видела, как ее младший приемный брат превращается в урка и рубит топором приемную мать. Видела людей, прибитых к стенам своих домов. И людей, съеденных живьем. Попала в лапы урков, не была уверена, два или три раза. Но уцелела, хотя раны и заживали долго, а сломанные руки плохо срослись. Некоторое время она блуждала в степи в одиночку. Ела червяков. Ела странные растения. Полагает, хотя и не уверена, что один раз съела мясо умершего животного, а только потом поняла, что это труп искалеченного человека.
Степь убила бы ее. Или урки. Или она совершила бы самоубийство. Да, была очень близка к этому…
И тогда она нашла еще одно свободное село. Попала туда, как полагает, семилетней. Двумя годами позже на село наткнулся патруль польской армии. Большая часть жителей отправились на запад, к безопасности и свободе. Не все. Она слышала, что несколькими годами позже, когда колея совсем приблизилась, а село могло стать зародышем местечка, пришли урки и поубивали всех.
Среди солдат, которые ее нашли, был и Альберт. Ему тогда было семнадцать, он, собственно, только начал служить. Альберт тоже был из беспризорников. Близких у него не было. Он взял маленькую Алю под свою опеку. Когда она попала в фильтрационный лагерь, то он проведывал ее во время каждой своей увольнительной. Приносил одежду и сладости.
Ей уже хватало слов, рассказ тек полновесными фразами, разрастались боковые сюжеты, она выстраивала многоэтажные дигрессии, но всегда возвращалась к одному-единственному слову. К имени. Альберт. Альберт. Альберт.
Она его любила. Сперва как маленькая девочка любит старшего брата. Защитника, первого настоящего защитника, который был в ее страшной и одинокой жизни. Проводника в новую реальность, какой ей нужно было побыстрее научиться.
Фильтрационные лагеря дают найденышам крышу над головой и готовят к жизни в свободном краю. Там лечат, учат, воспитывают. Но название их отнюдь не случайно. Тут новоприбывших еще и обследуют, подвергают разным тестам и серьезным испытаниям. Освободителям нужно быть уверенными, что беспризорники – годами живущие под испарениями Тумана, в тени тайги, в шуме степи – остались настоящими людьми. Что яд не кружит в их венах, чтобы проявиться в наименее ожидаемый момент и превратить носителя в урка-хая.
Некоторые проводили в лагере год, другие – десятилетие. Были и такие, кто исчезал. Тогда шептали, что их пожрал яд.
В лагере были больница, школа, был дом культуры, неплохая библиотека, церкви нескольких конфессий, был даже спортивный зал под огромным воздушным шаром. Взрослые работали, дети учились. Молодежь обучали профессиям, чтобы потом взять их во фронтовые подразделения.
