Но лагерь не был приятным местом. Окруженный тремя линиями колючей проволоки под напряжением, обставленный вышками, лежащий вдали от человеческих домов. Он выполнял роль транзитной станции в будущую жизнь, но своим обитателям казался тюрьмой. Польское государство старалось обеспечить найденышам иллюзию нормальной жизни и хорошую опеку. Но страна была бедной, уничтоженной войной. Лагерь находился в Восточных Кресах: по сути, на территории Свободной Белоруссии, а беспризорников доставляли еще дальше с востока, главным образом с территории бывшей России. Денег на помощь, на нормальную еду, новую одежду или книги всегда не хватало.
– Мы жили в залах на десять-двенадцать детишек. Только сироты. Такие, как я, немного старше, но и трехлетние малыши. Они постоянно плакали. Постоянно боялись. Семьям давали коммуналки, одну комнату на семью, три квадратных метра на человека. Это было хорошо, лучше, чем все в степи. Но не позволяло нормально жить. Случались конфликты, драки. Все же это был только лагерь.
Она замолчала, снова прокручивая в голове картинки из прошлого. Волосы ее опять открыли старые шрамы, но она этого не заметила. Каетан ждал. Он уже встречал людей из степи, тех, кто прошел фильтрацию, но это были солдаты, жесткие, решительные, им было не до чувств. Со страхом они вспоминали только одно: редкие, но порой случавшиеся в лагерях обращения. Несмотря на контроль, исследования и ритуалы. Сосед, приятель, друг. Похожий на Циолковского старичок с седой бородой, или молодой парняга перед самым переводом из лагеря, или мамочка с четверкой детей, полная и симпатичная. Туман, долгие годы проникавший им в вены, превращал кровь в яд. Изменял тела и души. И они начинали убивать. В церкви, на тренировочном плацу, в колыбели.
– Альберт проведывал меня часто, порой даже раз в месяц. Специально старался получать направления в те места. Мой любимый Альберт…
Аля становилась Александрой. Выучилась правильно говорить по-русски, по-белорусски и по-польски. Обучилась основам бухгалтерии и шитью. Могла пользоваться компьютерами. Ей нравился волейбол. Она любила плавать. Худая, костистая девочка начала созревать и потом превратилась в худощавую молодую женщину. Как раз окончательно было решено, что она чиста, что в ее венах не течет яд. Но ей было некуда ехать, а потому приходилось жить в лагере: она начала зарабатывать как опекунша вновь прибывших детей, одновременно подрабатывая помощницей бухгалтера в конторе. В тот день, когда ей исполнилось семнадцать, Альберт приехал в лагерь, такой красивый, такой элегантный, такой любимый – и попросил ее руки. И подарил вот это. Красивое, правда?
Она сунула под нос Каетану худую ладонь, чтобы тот мог тщательно осмотреть тонкое золотое колечко с глазком маленького янтаря.
Правда же, оно очень красивое?
Они переехали на Восток, Альберт оставил службу и сделался лесничим. Он любил деревья, а они любили его. Он их сажал и ухаживал. Под его опекой находилась почти трехкилометровая роща берез, которыми обсаживали Транссибирскую магистраль.
– Это ответственная работа, это честь. Деревья защищают Транссиб. Отгоняют Туман и урков. Альберт получил орден, он был лесничим, сражался за Польшу, а теперь они… они… – Голос ее сломался. Она замолчала. Покачала головой, словно споря с кем-то, кто присутствовал только в ее мыслях.
– Что они? И какие такие «они»?
– Люди. – Она взяла себя в руки. Посмотрела в глаза Каетану. – Обычные люди. Когда Туман накрыл Бобруйск, многие стали урками. И многие исчезли. Мой Альберт – тоже. Никто не знал, обратился ли он. Просто исчез. А потому люди говорят, что он стал плохим и ушел вместе с Туманом. Что вернулся в Степь. Говорят, что найденыши никогда не очищаются. Это шпики, спящие агенты, а их истинная природа может проявиться через много лет. Яд кружит в их венах. Фильтрационный лагерь не может проверить все.
– Это ерунда, – вскинулся Каетан. – Глупость. Все исследования показывают, что…
– А вы всегда доверяете ученым? После всего того, что вы видели там, далеко? После того, что вы пережили? В городе продолжают исчезать люди, ежемесячно один или два человека. Некоторые обвиняют в этом нас, беспризорных. Шепчут. Тычут пальцами. На моем доме появляются надписи.
– Какие надписи? – спросил он, поскольку она снова замолчала.
– Страшные. Очень страшные. Обо мне. Об Альберте. А он был… он хороший. Мой Альберт хороший. Я люблю его. Потому вы должны…
– Я ничего не должен, госпожа Александра, – прервал он резко. – Я приехал сюда ради конкретной цели, а после того, как выполню задание, вернусь в Польшу.
Она ответила не сразу. Сперва поискала взглядом за спиной Каетана, словно ожидая поддержки. И получила ее. Портье вышел из-за стойки и, посапывая, подошел к ним.
– Господин поручик, – сказал. – Господин поручик. Я очень вас прошу. Мы очень просим. Вы можете нам помочь.
– Вам?
– Мой сын. Мой сын – полицейский. Он тоже исчез. Мы понятия не имеем, где он.
– Этим должны заниматься местные власти, наверняка они ведут следствие…
– Да, оно ведется, и, дай Бог, чтобы что-то дало.
