– Окей, окей, не сердись. Так вот, одни создатели тоталитаризма уничтожают других, своих старых приятелей, а нынче – враждебных функционеров и идеологов, уничтожают во время борьбы за власть и влияние – или в бою за «чистейшую» и «истиннейшую» версию системы. Но причины разрушения системы могут оказаться и внешними. Если тоталитарное государство начинает войну с окружающим миром – чтобы навязать ему свои законы или хотя бы только покорить, – то на фронт в первую очередь идут самые верные. Может, и не самые умные, но наиболее фанатичные сторонники новой веры и нового порядка. Ленивцы, трусы и диссиденты, как могут, сторонятся службы. И когда звучит приказ к нападению, то пытаются переждать где-нибудь в окопах, а не бросаются закрывать собственными телами доты. Им фюрер или Сталин – до задницы.
– Вот только тогда им в спину стреляет какой-нибудь НКВД. Причем именно мужественные товарищи из ЧК имеют наибольший шанс вернуться домой; они, а не простые люди.
– Да понятно, я ведь не утверждаю, что обычные люди не погибают в таких ситуациях. Хочу лишь сказать, что фанатики быстро заканчиваются – сами и по собственной воле. А теперь перейдем к энкавэдистам в тылу. Сам факт, что они сидят именно там, означает, что система коррозирует. Что ее пожирает коррупция.
– Коррупция – наш шанс?
– В случае тоталитарных идеологий – несомненно. Как мы уже говорили, настоящие маньяки системы приканчивают друг друга в борьбе за чистоту идей или в бою за мировое господство. Но другие, эти самые энкавэдисты, хотят жить. Хотят, чтобы у них были красивые женщины, дачи за городом, милые картины в спальнях. В стране, где есть проблемы с едой, – больший паек. Там, где не хватает машин – талон на лимузин. Во время сухого закона – левые доставки виски из-за границы. И так далее. Эти люди часто официально продолжают строить систему, приказывают другим соблюдать ее законы, сеют террор и страх, но процесс гниения уже начался. Сын такого функционера хочет машину получше, его водитель приторговывает коньяком, а начальник хочет долю со взяток. Так закончился коммунизм в большинстве стран Европы, у нас – тоже. Остались верные идиоты у основания социальной пирамиды и ворье на высших ступеньках.
Он замолчал, допил кофе, с сожалением заглянул на дно кружки.
– Еще по одной? – спросила она.
– В принципе… это же ячменный. Давай, девочка!
– Ну-ну, парниша… – Она встала с топчана. – Давай дальше.
– А на чем я остановился? Ага. Третья причина деструкции диктатур – это диссиденты внутри системы. Знаешь, такие себе Сахаровы. Тотальная власть, если хочет удержаться, не может ликвидировать всех мыслящих людей. Должна прикармливать шпионов, зависимых журналистов, которые странствуют по миру, и творцов культуры, ее легитимизирующих. Она должна иметь ученых и инженеров, которые станут развивать промышленность и вооружение. Эти люди обладают немалыми знаниями о механизмах системы, относительно широким мировоззрением, контактами с заграницей и – что важнее всего – аналитическими способностями и относительно независимым мышлением. Некоторые из них бунтуют. Потому что не получают наград, на которые рассчитывали за верную службу, потому что кто-то их перекупает или запугивает, потому что просыпаются в них моральные и этические рефлексы. Даже если предательство будет раскрыто системой, это не всегда даст возможность заглушить влияние таких людей на несвободное общество. Порой у них есть вес в мире, часто у них есть защитники внутри, во властных кругах, и, наконец, общественное уважение – все же долгие годы обычным гражданам приказывали их любить, читать их книги, слушать лекции, смотреть фильмы. А потому не всегда удается сразу всадить им пулю в голову.
– Ну, ладно, и что из этого вытекает?
– А из этого, дорогая госпожа доктор, вытекает то, что в Геенне не действуют никакие из трех описанных мной механизмов саморазрушения системы, которые для облегчения можно назвать: товарищеубийством, автокоррупцией, бунтом.
– Почему же?
– Потому что все государство балрогов – это один большой трудовой лагерь, Аушвиц и ГУЛАГ в одном флаконе, это большая ферма рабов. Власть там держится не на любителях некоей идеологии, а на ее биологических носителях, существах, для которых эта система – часть религии, космологии и анатомии, понимаешь? Владыки там неприступны для коррупции и бунта, а всякое непослушание рабов наказывается моментальным уничтожением. Люди не могут даже сплетничать на кухнях и рассказывать анекдоты о власти. За такое они умирают.
– Ну, понятно, – кивала Лучия. – Долго может удерживать власть только полный и бесспорный диктатор. Как в Северной Корее или в Треблинке. Отсутствие милосердия и тотальная жестокость. Когда диктатура начинает слабеть, отменять смертные приговоры, высылать диссидентов за границу, давать хотя бы миллиметр свободы – она проиграла.
– Мне думается, что тут дело еще и в том, что я называю «парадоксом отца».
– Это что-то из теории относительности?
– Ага, – улыбнулся он. – Только – из социальной относительности.
– Ну, давай.
