– В диктаторскую систему вписан еще один элемент автодеструкции: конфликт, уничтожающий сам инструмент, делающий невозможным полную власть над человеком. Это надежда.
– Не понимаю.
– Чтобы человек хотел на тебя работать, ты должен дать ему надежду. Можешь заставить его слушаться угрозами, причинять ему боль, заковать в оковы. И тогда ты получишь медленного собирателя хлопка или шахтера на урановых рудниках. Но если ты хочешь получить что-то большее, мысль, идею, элементарную увлеченность – а без этого не выживет ни одна система, – ты должен дать надежду. На чуть лучшее существование, на возможность жить с кем-то близким, на право на ритуал. А когда ты уже начнешь раздавать это, люди захотят большего. Своей комнаты вместо барака; опеки и чувств; Церкви и поэзии. Забери у людей все их имущество, отбери детей, ликвидируй все старые обычаи – и ты получишь легион галерников, но не капитанов, рулевых и картографов. А потому ты проиграешь в борьбе с теми, чей флот располагает специалистами.
– И что общего с этим имеет отец?
– Потому что на самом деле опорой и основой моей теории являются дети и их родители. Властелину может принадлежать собственность, новые законы и установления могут заменить старые, а террор – возбуждать страх и ненависть подданных. Но даже тогда люди могут работать на него, потому что элементарной и базовой надеждой будут для людей их дети, вера, что они однажды дождутся лучшего будущего. Могу еще вспомнить о страхе перед наказанием, которое может постигнуть детей за непослушание родителей. Потому, если хочешь сохранить влияние на людей, ты должен им позволить любить своих детей. А это означает, что ты позволяешь им что-то еще, кроме тебя и твоей идеологии, кусочек свободной воли. Система – неплотна. Раньше или позже она начнет ломаться. Но если ты заберешь у людей еще и их детей, то потеряешь последний инструмент давления. Парадокс отца. И матери, естественно, тоже.
– Я рада, что ты это добавил. Мое женское эго сразу начинает чувствовать себя лучше. И что дальше?
– Дальше – просто факт. Балроги так организовали покоренные страны, что им там нужны исключительно собиратели хлопка. И жизненная энергия для построения своих машин. Им нужна скотина. Их система не имеет слабых точек. Она вечная.
– Насколько вечны они сами.
– Именно этого мы не знаем.
– Эльфы знают.
– Эльфы молчат. Я попросил бы еще кофе.
Естественно, Роберт оказался довольно неплохим пророком. Когда Лучия вставала, то сбила свою чашку локтем. К счастью, успела выпить весь кофе.
Дерево насыщается солнцем. Поглощает блеск и тепло, дрожание атомов и вращение электронов, пульс выжженного в гелий звездного водорода. Принимает и другую силу, более первобытную, менее агрессивную, но стабильную и длительную – жар Большого Взрыва, фоновое излучение, шепот прошедших эонов. Кормится и синевой. Уже вне физики, вне уравнений, которые упорядочивают математику, нехимически. Собирает молитвы и восхищение тех, кто видел шар Земли собственными глазами, и тех, кому дано было лишь смотреть на фото. Сверкающий в космосе изумруд, светлый, светящийся символ мечтаний о лучшем будущем и знание, которое позволило строить спутники. Так было когда-то, но теперь Земля уже не гладкая и сверкающая, словно глаз молодой девушки. Благородный камень покрыл туман порчи, темные пятна шума, которые заметны даже обычными технологическими спутниками. Мифрильные детекторы отчетливо и четко регистрируют эту проказу на поверхности изумруда, источник злой силы. И несмотря на это, Земля все еще заряжает спутники хорошей энергией, позволяя им находиться на орбите, а когда приходило время – выбрасывать семя, которое развивалось в зародыш нового спутника.
Ясеневый шар проходит вокруг Земли за девяносто шесть минут, но может и изменить высоту и направление, зависнуть геостационарно. Теплей окружающего вакуума более чем на сто семьдесят градусов, он растапливает перед собой ледяную пыль, оставляя позади сверкающий хвост газов, длиной в двадцать метров; конец этого хвоста снова замерзает в темноте.
Диаметр шара – пятьдесят восемь сантиметров, и на самом деле он – не литой. Это, скорее, трехмерная китайская головоломка, изготовленная по четким планам человеческих инженеров и эльфийских чародеев. Его оплетают мифрильные проволоки, отдельные элементы соединены мифрильными поршнями и шарнирными петлями, мифрильные штыри и фитинги воткнуты в твердый темный ясень.
Порой с Земли приходит сигнал – металл тогда растягивается и гнется, деревянные элементы передвигаются, входят в новые зацепы, соединяют мифрильные слоты, шар открывается, раскладывается, как озябшая птица, которая внезапно раскрывает крылья. Собранная за много дней и недель одинокого пути по орбитам энергия Солнца и Земли, жар первобытного космоса и мощь заклятых в интарсиях эльфийских символов позволяют спутнику работать.
