Вино в чаше переливается, словно драгоценный камень, то становясь багряно-красным, то янтарно-желтым от лучей заходящего солнца, пробивавшихся через узкое окно его комнаты. Эдрик смотрит в чашу, не отрываясь, пытаясь увидеть в ней хоть какой-нибудь ответ, отчаянно желает высказать наболевшее, но вместо этого молчит, сомкнув губы и стиснув зубы. Глаза болят от бликов, появляющихся на поверхности жидкости, голова гудит и что-то все громче шепчет:
«Пей».
И он подчиняется этому непонятному голосу, дрожащими пальцами хватается за нагретую металлическую поверхность и опрокидывает содержимое сосуда в глотку, ощущая то, как струйки текут по подбородку вниз, попадают на шею и грудь, пачкая белоснежную рубашку. Поморщившись, он небрежно отбрасывает бокал и зажмуривается, откидываясь на холодную стену.
Вино мало помогает и уж точно не отвечает, но без него не приходит необходимого забвения. Сейчас он, наконец, может позволить себе слабость, а послезавтра он выйдет из белой башни Мечом Зари, самым доверенным рыцарем на службе у короля и королевы, прославленным воином и любимцем народа. А пока Нед может побыть разбитым человеком, может отбросить фальшивую улыбку, от которой сводит скулы, может больше не сдерживать боль, рвущуюся на ружу.
И с чего он только взял, что после признания Арье будет легче? Та ночь была самым лучшим моментом в его жизни. Впервые он делал не то, что должно, а поступал так, как желал, наплевал на все законы и устои, забыл обо всем, просто отдавшись чувствам к женщине, которую любил всем сердцем, наивно надеясь, что она испытывает то же самое.
*Слишком многого он возжелал, слишком высоко вознесся, слишком счастлив был в те месяцы, пролетевшие столь быстро, оставив лишь горькое послевкусие минутного блаженства. Эдрик знал ее больше десяти лет и все это время любил больше жизни, страдал годами, считая ее мертвой, а когда, наконец, нашел, было уже поздно. Его чувства не имели никакого веса пред законами людей и богов, он был лишь представителем заурядного дорнийского дома, не имел за душой почти ничего, кроме фамильного меча, и не мог ни на что надеяться. Особенно, когда она помолвилась с королем-драконом. Это разбивало сердце, но тете Эшаре удалось образумить его, и он почти согласился вернуться в Звездопад, но потом в голову взбрела совершенно идиотская затея о вступлении в Белую Гвардию.
— «Даже если она не станет мне женой, я смогу быть рядом и защищать ее», — так он думал тогда, не представляя себе всю ту боль, которую ему предстояло испытать.
Каждый миг с ней, каждый час, что он стоял у нее за спиной, каждая ночь, проведенная у дверей ее спальни, каждое ее слово, улыбка и взгляд, обращенные к нему, вызывали тупую боль в груди, которая все усиливалась с годами так, что терпеть становилось невозможно.
И он сорвался, больше не способный видеть то, как с ней обращается Эйгон. Ее слезы стали последним аргументом, сломавшим его выдержку, и Дейн высказал все, раскрывшись перед ней, вырвав живое, бьющееся сердце из груди и отдав его Арье.
Он должен был насторожиться тогда, когда она приняла его, должен был понять, что все не могло быть так просто, что она любила короля всем сердцем и не поступила бы так. Но ее прикосновения были столь горячими, а поцелуи дарили чувство блаженства, и рыцарь не мог и не хотел думать, всецело отдавшись в ее волю.
Хотелось верить, что она полюбит его, и он станет ее единственным, что она больше не пустит того глупца в свое сердце, но его мечты развеялись прахом о реальность, в которой Арья продолжала любить Эйгона, несмотря ни на что, и казалась еще более несчастней, чем раньше. Он не был тем, кто мог занять место Таргариена в ее сердце или же тем, кто утешит ее. Арья Старк не любила его и никогда не полюбит — где-то в глубине души Эдрик всегда это знал.
Пожалуй, именно это знание и толкнуло его на признание, ведь он хорошо ее знал. Арья подарила ему себя, сделала счастливым, хоть и ненадолго, попыталась полюбить, возможно, даже веря, в собственную ложь, но Дейн видел ее несчастье и это сводило его с ума.
Эдрик был уверен, что, рано или поздно, Эйгон образумится и вернется к ней и она примет его, знал, насколько больно ему будет в тот момент, понимал, что следовало прекратить все до того, как станет поздно, но просто не мог заставить себя не прийти к порогу ее комнат, не постучать в двери, не сжать ее в объятиях, не прижаться губами к ее губам в отчаянном поцелуе…
Он был слаб. Когда Дейн увидел, как король пришел вечером к ней, он понял, что все кончено. После этого он ни разу не заходил к ней, не заговаривал о них, и она тоже молчала. Лишь изредка Нед видел тень печали и вины в ее взгляде, чувствуя себя ужасным человеком за то, что был причиной этого.
Он держался, как мог, видя их вместе, неся караул у их спален, слушая радостные рассказы Эйгона о том, насколько у них все хорошо, но душа его изливалась кровью, и рыцарь корил себя за то, что познал ее, полюбил лишь сильнее, помешался на ней.
