Обменявшись рукопожатиями с лордом Коннингтоном и лордом Тирионом, Сноу поцеловал руку смешно краснеющей невесте Рикона, поздравил того с получением рыцарского звания и собирался пойти за стол, но Санса толкнула его в сторону девушки в черном платье, за спиной которой пряталась знакомая рыжая макушка. После формального знакомства леди Джейн попыталась вывести дочь вперед, но та уперлась.
— …Это невежливо по отношению к твоему дяде, Алис. Поздоровайся с ним, как подобает высокородной леди, — удивительно спокойно произнесла Вестерлинг.
— Он меня уже видел, — буркнула девочка. — Зачем разыгрывать его?
— Разыгрывать? — прыснул в кулак Рикон, с интересом наблюдавший за развитием событий.
— Алис… — пробормотала мать девочки.
— Тебе не нужно никого разыгрывать, — подойдя к племяннице, Арья положила руку ей на плечо и внимательно посмотрела в пунцовое лицо. — Просто поздоровайся с дядей, — склонившись к девочке, она что-то прошептала ей на ухо, на что та робко улыбнулась и все же медленно подошла к Джону, явно чувствуя себя неуверенно под взглядами взрослых.
Поздоровавшись, она уверенно протянула руку, которую Сноу, с самым серьезным выражением на лице пожал, а после, так же принял от нее извинения, пытаясь сдержать смех от деловитости племянницы.
Прошел шумный завтрак, за ним его утащили на семейные посиделки, где, на его вкус, было слишком много шума, который производили дети. Маленький Робб был копией годовалого Рикона, не только внешне, но и крикливостью, а беловолосая Элия была поспокойней кузена, но часто лепетала что-то на детском языке, изредка произнося простые слова, среди которых большинство составляли «мама», «персик» и «Гриф». К нему дети сначала отнеслись настороженно: Робб так и не пошел на руки, а Элия, хоть и пошла, но чуть было не оставила его без бороды, под дружный смех сестер Старк. Теперь он предпочитал издалека наблюдать за ними, решив, что совершенно не умеет обращаться с детьми.
В другой стороне солярия Алис играла с кузенами, леди Джейн и Санса вышли, оставив их, а Рикон ушел еще раньше, оправдавшись тренировкой. Неожиданно сидеть с Арьей оказалось куда проще, чем казалось раньше. Джон раздумывал над собственными ощущениями, но у него не получалось собрать их в кучу и понятно сформулировать. Они говорили о чем-то незначительном, Старк выглядела расслабленной, и это передавалось и ему, но Джон не мог сосредоточиться и, если бы у него спросили, о чем они говорят, он не смог бы ответить. Поддерживая беседу, он просто наблюдал за ней, подмечая детали, жесты и изменения в поведении, коих было слишком много.
Еще на завтраке Сноу заметил явную смену настроений при дворе, да и ему в общих деталях были известны некоторые вещи, но все оказалось куда масштабней, чем он мог предположить. На первый взгляд, все вели себя вполне обычно, но он видел странности в поведении Эйгона, фальшь Сансы, напускную смешливость Рикона и неожиданную женственность Арьи, бывшей самой непривычной для него.
Ей шла эта деликатность, шло материнство больше, чем кому-либо. В отличие от Эйгона, она явно не принимала свой титул в тягость и достойно исполняла обязанности, не выглядя утружденной. Джон смотрел на молодую женщину, сидевшую напротив него, и не узнавал в ней ту девочку из их счастливого детства. Та Арья Старк умерла еще раньше, когда голова Неда Старка отделилась от его тела, но он все продолжал цепляться за нее, так и не воспользовавшись шансом узнать новую Арью. Теперь же было слишком поздно. Не успел он узнать ее прежнюю, как она вновь приняла совершенно иной облик.
Это и пугало его в ней, и восхищало до глубины души. Возможно, обладай он хоть долей ее качеств, тоже смог бы отбросить ненужное самобичевание и честь, что вцепились в него, как стая голодных волков, и грызли душу, заставляя истекать кровью каждую секунду существования. Он любил ее за это. Арья всегда была полна жизни. Он же давно был мертв и, наверное, так и останется до конца дней тем шестнадцатилетним высокопарным мальчишкой, принявшим кинжал в сердце за нее.
Будь это любой другой день, такие мысли вогнали бы его в уныние, но сейчас Джон мог рассуждать о собственной жизни с удивительным хладнокровием.
Да, она была воплощением той жизни, всего того, за что он боролся, чего когда-либо желал, за что умер, и хоть Джон никогда не сможет обладать ей, сейчас он понимал, что так и должно было быть. Это осознание вызывало фантомную боль в груди, но та больше походила на раздражающий зуд.
