Вечером Саяна повела меня в деревенскую церковь Пантелеймона Целителя. Оделась она в лёгкий открытый сарафан, белые летние босоножки и сразу же стала выглядеть нарядной и праздничной. «И зачем она тогда в Москве нарядилась в бронежилет?» — думал я, поглядывая на её загорелые плечи, на каштановые волосы, которые были прикрыты тёмным газовым платком.
— От старого монастыря кое-где остались стены да пара угловых башен. В тридцатые годы там были размещены мастерские, а во время войны в него попала бомба, — начала рассказывать Саяна, едва мы вышли за ворота. — Во время Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года там была ставка Кутузова. Год назад, девятого августа, в день святого Пантелеймона, началось возведение нового храма, а пока верующие ходят в небольшой деревянный пристрой.
Через несколько минут мы подошли к храму. Пахнуло свежескошенным сеном, возле одной из башен я увидел за изгородью стожок и рядом с ним маленькую тёлочку. Она с детским любопытством уставилась на нас, тихая, мирная, ручная, как и всё, что было вокруг неё, — обычная сельская картинка, которую вряд ли можно было встретить в городских храмах.
Саяна, перекрестившись, вошла в церковь. Я вошёл следом. Шла вечерняя служба, на которой присутствовало десятка два прихожан, в основном женщины и дети. Лица у взрослых были строги и печальны, все дневные и жизненные заботы были оставлены за дверями, глаза были устремлены вовнутрь себя, хотя перед ними был знакомый по прежним службам временный алтарь, перед которым нёс службу отец Сергий — так мне его за минуту до этого представила Саяна. А ребятишки и в храме оставались детьми, крутили по сторонам головёнками, перешёптывались, крестились быстро и неумело. Но они были, и это говорило о том, что в России женщины ещё не разучились рожать детей и приучать их к тому, чему совсем недавно научились сами.
Церковная служба всегда чем-то напоминала мне ночной полёт, когда перед тобой вдруг открывалась наполненная невидимым светом бездна, всё величие видимого и невидимого мира, безмерность, переходящая в бесконечность, возможность видеть то, что скрыто, и ощутить то, что дремлет в каждом, — краткость земной жизни и одновременно её беспредельность.
Отстояв службу и поставив свечи, мы вышли из церкви и пошли осматривать бывшую барскую усадьбу. Через пару минут мы были в оглохшем от тишины, немом парке, где, по всему видно, редко ступала нога человека. Поглядывая по сторонам, я дивился: оказывается, здесь, в Подмосковье, точно держа оборону, оставались нетронутыми крохотные островки из столетних дубов, клёнов и сосен, они, казалось, были оставлены здесь сторожить собственную старость. Держась друг друга, они сгрудились вокруг возвышающегося из травы, сложенного из крупных булыжных камней такого же старого фундамента, с одной стороны которого уже была начата кладка из красного крупного кирпича новой стены. Барский дом, хозяином которого был господин с короткой, как щелчок, немецкой фамилией Цук, стоял на хорошем месте, и кому-то, видимо, из новых русских, не терпелось поскорее возвести на его обломках собственный замок. Вдыхая пряный запах прошлогодних листьев и перебивающей его ароматы, вымахавшей за лето крапивы и полыни, по едва угадываемым аллеям, то и дело натыкаясь на развешанную паутину, которую, видно, для пробы, вывесили местные пауки, мы двинулись в обход усадьбы. Саяна вывела меня на светлую поляну, посреди которой тёмным боком и плоской лысиной среди густой травы обозначил себя пень. Сюда она водила старшего сына писать с натуры этюды. Я подошёл к пню, провёл по его срезу ладонью, поискал глазами годовые кольца, особенно те, последние, пытаясь определить, какими они были для этого дерева. Должно быть, и у людей существуют свои годовые циклы, по которым можно распознать, удался год или, наоборот, был никудышным. Но рядом с Саяной думать о плохом не хотелось; я заскочил на пень и, застыв на секунду, изобразил из себя монументальную скульптуру.
— Браво, браво! — поаплодировала моему ребячеству Саяна.
Поймав себя на том, что мне, солидному человеку, делать это неприлично, я, словно желая оправдаться, начал декламировать:
— Хубилая здесь не было. А вот Батый был, — заметила Саяна. — Ну какой же вы Хубилай? Да ещё без коня.
— Нынче в ходу «мерседесы», — сказал я, разглядев, как во двор усадьбы заезжает чёрная иномарка, а следом за ней — гружённый кирпичом КАМАЗ.
