Прикончив первого подлещика и щедро поделившись несъедобными и особо костлявыми его частями с Пушком и Тимофеем, я вторично обратил внимание на полив огорода. Воды в помидорной карте было не видно. Можно подумать, что гавкнулся насос, но из дырки, специально проделанной дядей Мишей в трубе, тонкой ровной струйкой била вода, исправно орошая укроп и цветы. Таким вот образом использование серых клеточек головного мозга и применение к данному случаю метода дедукции позволили мне, не сходя с места, снять обвинения в саботаже полива огорода как минимум с электросетей, насоса и трубопровода до самой контрольной дырки. Будь я Ниро Вульфом, я бы мысленно прошел вдоль шланга и вскрыл причину, как хирург вскрывает гнойник, но Вульфом я не был, и пришлось становиться Арчи Гудвином.
Видимых повреждений шланг не имел, что само по себе уже было приятно. Вода из него проистекала довольно приличной струей, попадала в странную борозду, затем в не менее странную дырку в земле, косо уходящую под шину на краю огорода, появлялась из-под шины с другой стороны, образовав небольшое озеро, скрывалась под душем и далее за забором.
Три-четыре удара мотыгой понадобились мне, чтобы подправить «статус-кво» и изменить этот самый «кво» в нужном направлении. Вода начала заполнять карту, а я осторожно потыкал черенком мотыги в глубину дыры. Черенок прошел меньше чем на полметра и уперся во что-то твердое. Сама по себе дыра была сравнительно небольшой – диаметром сантиметров двадцать, но вызывала у меня неприятные ассоциации…
Вовка жил на острове с месяц и стал почти своим человеком. К нему, где-то на второй неделе пребывания в Ямане, прикатила большая компания отдыхающих москвичей. Не знаю, какие виды Вовка имел на ту девицу, которую он как-то вечером, когда мы с дядей Олегом набирали сетку во дворе, притащил к изгороди из колючей проволоки и, тыкая пальцем в сторону нашего огорода, заявил:
– Вон там они и живут. Чего мне врать?
Из того бесспорного факта, что мы с дядей Олегом жили в доме, мы решили – речь Вовка вел про нас.
– Здесь и живем, – подтвердил я.
– Да я ей про медведок рассказываю, а она не верит! – Глаз Вовки, который не могла видеть девушка, моргал с совершенно невообразимой скоростью.
– А-а-а, – понимающе протянул дядя Олег. – Крупных сейчас нет. Не сезон. Летом они на глубину уходят, а мелочь в огороде шебаршится…
Девица торжествующе посмотрела на Вовку, глаз которого засигналил нам еще быстрее.
– Ну… – начала она, но дядя Олег перебил ее:
– Вон, – ткнул он пальцем в Глухаря, белую, не мелкую, но абсолютно глухую собаку, – чуть пониже Глухаря будут! Только, конечно, подлиннее…
Глаза девицы округлились, она взвизгнула и начала нервно озираться.
– Может, ей детеныша медведки показать? – предложил я.
Вовка незаметно показал нам оттопыренный большой палец руки:
– Уже показал. Через увеличительное стекло.
– Ногу могут покалечить… – Дядя Олег оценивающе посмотрел на ноги девушки. – А руку – запросто перекусят. Клац! И все дела! Лопата нужна или топор и повадки их знать. Тогда не очень опасно…
– Вот! – подхватил Вовка. – Я говорю ей: «Не ходи одна по острову, по высокой траве»… А она не верит!
– Зря! По высокой траве одной никак нельзя, – со знанием дела поддержал Вовку дядя Олег. – Они там днем мышкуют.
– Что делают? – нервно спросила побледневшая девица.
– Мышей ловят, – пояснил ей Вовка. – Пойдем. Я большую лопату возьму и погуляем. А вы попозже к нам заходите. Водки – море, боюсь, не осилим…
Так что черенок мотыги в дыру я тыкал с большой опаской и успокоился только тогда, когда понял, что нащупанный мной в глубине твердый предмет не живой и не укусит… Лапша лапшой, а встреча с медведкой таких размеров, как мы навешали девице, в мои планы не входила. Кто кому накостыляет при таком соотношении сил – это еще очень большой вопрос! А здесь, в Ямане, чем только черт не шутит… Может, вывелись где-нибудь?..
На веранду я явился вовремя. Как раз, чтобы проводить взглядом мою жаренную до хруста воблу, исчезающую в утробе ненасытного Тимофея. Наказывать его за воровство не было никакого смысла. Даже если бы я схватил Тимофея за задние лапы и начал крутить его вокруг себя в воздухе, то он и тогда не прекратил бы жевать и заглатывать добычу. Голодное детство так перестроило его психику, что он мог только беспрерывно жрать, жрать и еще раз жрать. При этом, покончив с едой в своей тарелке или заметив куски получше, чем у себя, он пристраивался к порции Пушка и, будучи в три раза легче, медленно, но верно выдавливал его из пределов тарелки головой и всем телом.
Подозреваю, что Тимофей только прикидывался желудочно-озабоченным идиотом. Хватало же у него ума не воровать еду со стола в чьем-либо присутствии, терпеливо ждать своего часа и прятаться, урвав кусок?
