– Безусловно, – резко ответил он. – Если нет, а помещение заражено, то вы не выйдете. Вы умрете.
– Ладно, давайте еще раз. Идемте. – Я вывел его в коридор, указал на последнюю дверь в коридоре, через которую мы с ним прошли. – Эта дверь газонепроницаемая. Я это знаю. Как и те двойные наружные окна. Станьте у этой двери, пусть она будет чуть приоткрыта. Дверь главной лаборатории открывается в ее сторону – вы меня увидите, как только я начну выходить. Согласны?
– К чему вы клоните?
– Вот к чему. – Я достал свой автоматический «ханятти», снял с предохранителя. – Возьмите его. Если дверь лаборатории откроется, а я все еще буду в защите, можете выстрелить в меня. С расстояния пятнадцать футов, имея в запасе девять патронов, вы вряд ли промахнетесь. Потом закройте дверь коридора. Вирус все еще заперт в блоке «Е».
Он взял оружие из моих рук, медленно, неохотно, неуверенно. Однако, когда он наконец заговорил, ни в его глазах, ни в голосе не было ни капли неуверенности.
– Вы понимаете, что я им воспользуюсь, если придется?
– Конечно понимаю. – Я улыбнулся, хотя мне было не до смеха. – Судя по тому, что я услышал, лучше умереть от пули, чем от дьявольского микроба.
– Простите, что сорвался, – тихо сказал он. – Вы храбрый человек, Кэвелл.
– Не забудьте упомянуть об этом, когда будете составлять некролог для «Таймс». Суперинтендант, может, прикажете вашим парням закругляться с фото и отпечатками?
Двадцать минут спустя помощники закончили работу, а я, в полной экипировке, готов был идти. Остальные смотрели на меня растерянно, с особой нерешительностью, свойственной людям, когда им кажется, что нужно бы произнести прощальную речь, а подходящие слова никак не идут в голову. Пара-тройка кивков, полувзмах руки – и меня оставили в одиночестве. Все проследовали через коридор и вышли в следующую дверь. Все, кроме генерала Кливдена, который остался у открытого дверного проема. Некое смутное чувство приличия все-таки подсказало ему держать мой «ханятти» за спиной, чтобы я его не видел.
Тесный защитный костюм сковывал движения, дыхательный аппарат давил на затылок, от избытка кислорода пересохло во рту. Впрочем, возможно, что во рту у меня пересохло вовсе не от этого. Три сигареты, выкуренные за последние двадцать минут (моя дневная норма, поскольку принимать медленный яд я предпочитаю в виде трубки), тоже этому способствовали. Я попробовал придумать убедительную причину, почему мне не следует входить в эту дверь, но это не помогало: убедительных причин было столько, что выбрать из них одну не получалось, и я бросил эту затею. В последний раз тщательно проверил костюм, маску и кислородные баллоны, но таким образом я лишь обманывал себя: это была уже пятая, последняя тщательная проверка. Наконец гордость взяла верх. Я начал набирать код на массивной стальной двери.
Эту и без того довольно непростую и филигранную работу сейчас еще больше осложняли обтянувшая пальцы армированная резина и плохой обзор из-за расположенных под углом защитных стекол. Однако ровно через минуту раздался тяжелый глухой звук: с последним вращением цифрового диска подключились электромагниты и оттянули мощный центральный ригель. Затем три полных поворота большой круглой рукоятки, и дверь весом в полтонны медленно поддалась давлению моего плеча.
Я подхватил клетку с хомяком, быстро вошел в открывшуюся дверь, проверил ее ход и быстро закрыл. Три оборота рукоятки на внутренней стороне, и дверь в хранилище вновь заперта. Скорее всего, при этом я уничтожил изрядное количество отпечатков, однако не стер ни одного такого, который имел бы значение.
Дверь из матированного стекла с резиновым уплотнителем, ведущая в саму лабораторию, находилась с другой стороны крошечного тамбур-шлюза. Тянуть дольше смысла не было – это ничего бы не дало, только лишь немного отсрочило мой конец. Я надавил на длинную ручку с локтевым упором, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.
Включать освещение не потребовалось: лабораторию заливал свет от бестеневых неоновых ламп. Тот, кто вломился сюда, либо решил, что правительство достаточно крупная фирма и от пустой траты электричества не обеднеет, либо убегал в такой дикой спешке, что думать о свете ему было некогда.
У меня тоже не было времени думать о свете. Как, впрочем, и желания. Единственное, что меня заботило и волновало в тот момент, – здоровье сидящего в клетке хомячка.
Я поставил клетку на ближайший лабораторный стол, сдернул накидку и уставился на зверька. Ни один человек, привязанный к пороховой бочке, не смотрел на догорающий фитиль так неотрывно, с такой всепоглощающей и исключительной сосредоточенностью, как я смотрел на этого хомяка. Голодный кот у мышиной норы, мангуст в ожидании броска королевской кобры, промотавшийся любитель азартных игр, наблюдающий, как в последний раз катятся по столу кости, – по сравнению со мной они просто дремали на рабочем месте. Если бы человеческий глаз обладал способностью пронзать насквозь, я пробуравил бы этого хомяка заживо.
