Скарлатти стоял у двери, все еще скрючившись от боли. Взгляд был устремлен на меня, однако глаза больше не казались безумными. Он медленно разогнулся и сказал:
– Не надо стрелять, Кэвелл.
– Не буду, – ответил я.
– Конец мечте, – с сожалением произнес он. Ветер и дождь хлестали ему в лицо, но он будто не замечал. – Наверное, этим всегда заканчиваются мечты у таких, как я. – Он помолчал, затем взглянул на меня почти с усмешкой. – Вы же не надеялись, что у вас получится усадить меня на скамью подсудимых?
– Нет, – ответил я, – не надеялся.
– Вы вообще можете представить такого, как я, перед судом? – не унимался он.
– Не могу.
Он удовлетворенно кивнул, подвинулся чуть ближе к проему и вновь посмотрел на меня.
– Все-таки любопытно было бы взглянуть, что напишут в «Нью-Йорк таймс», – печально изрек он, отвернулся и шагнул в темноту.
Я освободил Мэри, растер ей онемевшие руки. Бакли тем временем связался с полицией и отменил вызов мобильных групп. Через несколько минут мы тоже прошли в кабину. Бакли развернулся в сторону вертолетного порта, а я надел наушники и услышал голос Шефа:
– Ну что, она в безопасности?
– Да, сэр. В безопасности.
– А Скарлатти не с вами?
– Так точно, сэр. Скарлатти не с нами. Он только что вышел из вертолета.
– Вышел сам или его толкнули? – вклинился голос Хардангера, как всегда грубый и мрачный.
– Сам.
Я снял наушники. Мне все равно не поверят.
Они проделали долгий путь – цыгане, что расположились на пыльной лужайке у обочины горного серпантина в Провансе на вечернюю трапезу. Они пришли из Трансильвании, из венгерских pustas[24], из чехословацких Высоких Татр, с узких берегов Железных Ворот[25] и даже с далеких, омываемых водами Черного моря, сверкающих на солнце румынских пляжей. Долгое путешествие в тисках жары и удушья; бесконечная, монотонная череда опаленных зноем равнин Центральной Европы; медленное, трудное, изнурительное и временами опасное преодоление горных хребтов, преграждавших им путь. Проще говоря, путешествие утомительное даже для самых опытных и терпеливых кочевников.
И все-таки на лицах цыган – облаченных в традиционные наряды мужчин, женщин, детей – не было и следа усталости. Присев на корточки, а то и просто усевшись на траву, они неровным полукольцом окружили докрасна раскаленные угли двух чугунных жаровен. Погруженные в свои тревожные думы, они вслушивались в мягкую, ритмичную, исполненную ностальгии музыку венгерских степей. Отсутствие признаков утомления могло иметь много причин, но одна была вполне очевидна: большие, современные, прекрасно отделанные и оборудованные дома-фургоны, стоявшие на обочине, были готовы подтвердить, что нынешние цыгане могут перемещаться с комфортом, который был неведом их предшественникам, кочевавшим по Европе в запряженных лошадьми, безвкусно размалеванных и чудовищно неудобных кособоких кибитках былых времен. Этим вечером мыслями цыган владело предвкушение скорого пополнения кошелей, прискорбно опустевших за время долгого странствия через всю Европу, – в ожидании этого радостного часа кочевники уже успели сменить привычно тусклые дорожные одежды на яркие праздничные наряды; не более трех дней отделяло их от завершения долгого паломничества, а в этом случае речь шла именно о паломничестве. Хотя, вполне вероятно, эти люди просто обладали поразительной способностью восстанавливать силы. В чем бы ни крылась причина, усталость ничуть их не беспокоила, оставив сидящим подле жаровен лишь благодушное удовольствие от ритмичного танца зыбких горько-сладостных воспоминаний о днях минувших и, быть может, о далеких родных краях.
И все же был среди них человек, выражение лица которого – скорее, отсутствие всякого выражения – подсказало бы любому, даже не особо искушенному наблюдателю: музыки он не слышит, все его мысли и намерения ограничены исключительно настоящим. Звали этого человека Черда, он сидел на верхней ступеньке своего фургона, отдельно от остальных, – неприметный сгусток тени на самом краю темноты. Вожак табора, родом из затерянной в дельте Дуная деревушки с непроизносимым названием, Черда был средних лет, худощав, высок, крепко сложен; в его позе чувствовалась особая расслабленность, отличающая тех, кто способен в мгновение ока перейти от полного покоя к стремительным действиям. Одет он был во все черное, а остроту ястребиных черт лица подчеркивали черные волосы, черные глаза и черные усы. В пальцах опущенной на колено руки тлела длинная тонкая черная сигара; струйка дыма, завиваясь, норовила попасть в глаза, но Черду это, похоже, не беспокоило.
