Боуман шагнул было к двери, но тут от стены отделилась тень, которая обладала поразительной скоростью и чрезвычайно болезненной телесностью. Тень боднула Боумана точно в солнечное сплетение макушкой, имевшей прочность цементного столбика на обочине шоссе: Боуман отлетел назад и достиг твердой земли, так и не успев воспользоваться ни единой из ступенек крыльца. Уголком глаза он смутно различил Сесиль, которая поспешно и в высшей степени благоразумно отскочила в сторону, после чего рухнул на спину, испытав вызвавший мгновенное оцепенение удар: если после встречи с человеком-пулей в легких у Боумана сохранилось еще хоть немного воздуха, теперь они опустели совсем. Очки упорхнули в неведомое, и, пока он лежал, со свистом и бульканьем пытаясь впихнуть в себя неподатливый кислород, тень спустилась к нему по ступеням фургона, шагая размеренно и целеустремленно. Невысокий, хотя плотного телосложения, этот недружелюбный тип явно заготовил некий монолог и во что бы то ни стало намеревался его произнести. Склонившись над Боуманом, тип вцепился ему в лацканы и поднял на ноги с легкостью, не сулившей в ближайшем будущем ничего доброго.
– Ты запомнишь меня, друг мой. – голос был того же приятного тембра, каким отличаются железные кузова самосвалов, занятых выгрузкой гравия. – Ты запомнишь, что Говел не любит незваных гостей. Ты запомнишь, что в следующий раз Говел не станет пускать в ход кулаки.
Из сказанного Боуман уразумел, что Говел собирался отпраздновать их знакомство, пустив в ход кулаки, и эта догадка тут же получила блестящее подтверждение. Кулак, правда, был только один, но и его оказалось более чем достаточно. Говел вонзил означенное орудие в уже пострадавшую точку – и, судя по симптомам паралича, сразу овладевшего диафрагмой Боумана, примерно с той же силой. Боуман непроизвольно отступил еще на полдюжины шагов назад, а затем снова тяжело опустился на землю, на этот раз в сидячем положении и с опорой в виде раскинутых за спиной рук. Говел же, грубыми движениями отряхнув собственные руки, зашагал назад к фургону. Сесиль бродила вокруг, пока не нашла очки Боумана, а затем подошла, чтобы протянуть сидящему руку помощи, – и тот ее принял, подавив в себе слабый протест гордости.
– Подозреваю, Великий герцог применял какую-то иную методику, – со всей серьезностью предположила Сесиль.
– Неблагодарность воистину бич сего мира, – прохрипел Боуман.
– Золотые слова. Довольно с вас на сегодня людской натуры?
Боуман кивнул: так было намного проще, чем отвечать вслух.
– Тогда, ради всего святого, давайте уйдем отсюда. После увиденного мне требуется выпить.
– А что тогда, по-вашему, требуется мне? – просипел Боуман.
Сесиль пытливо всмотрелась в его лицо:
– Я думаю, сейчас вам не помешала бы сиделка.
Взяв Боумана под руку, девушка увлекла его к лестнице, ведущей к столикам на террасе. Там они нашли Лайлу в обществе Великого герцога, перед которым красовалась большая миска с фруктами. Прекратив чавкать бананом, он уставился на Боумана с улыбочкой до того подчеркнуто нейтральной, что уже ее одну можно было принять за прямое оскорбление.
– Занимательная схватка вышла у вас там внизу, – заметил он.
– Меня ударили, когда я отвлекся, – объяснил Боуман.
– Вот оно как, – безучастно кивнул Великий герцог и прибавил громогласным шепотом, стоило Боуману со спутницей отойти от его столика на расстояние не более чем в полдюжины футов: – Не в расцвете сил, как уже говорилось.
Сесиль сжала руку Боуману, остерегая от решительных поступков, но предупреждение явно было излишним: тот одарил девушку слабой улыбкой человека, чья чаша и без того переполнена, прежде чем подвести к столику. Официант принес напитки.
Подкрепившись спиртным, Боуман заговорил:
– Итак, пора определиться. Где будем жить? Англия или Франция?
– Что?
– Вы же слышали, что сказала гадалка.
– О боже…
Боуман поднял свой бокал:
– За Дэвида!
– Кто это?
– Наш старшенький. Я только что выбрал имя.
В зеленых глазах, неотрывно сверливших Боумана поверх хрустального ободка бокала, не угадывалось ни веселья, ни раздражения. Различив в них глубину мысли, Боуман и сам погрузился в раздумья. Вполне вероятно, Сесиль Дюбуа, следуя не лишенному меткости крылатому выражению, обладала отнюдь не только смазливым личиком.
Каких-то два часа спустя личико самого Боумана никому и в голову бы не пришло назвать смазливым, хотя справедливости ради следует отметить, что оно и прежде не отличалось особой привлекательностью по причине разнообразных неприятностей, в которые то и дело попадало. Теперь же натянутая по самые глаза черная маска-чулок придавала его физиономии еще более непривлекательный вид.
Серый габардиновый костюм поменялся на черный, а белая сорочка уступила место пуловеру темно-синего флотского цвета. Покончив с переодеванием, Боуман отправил на хранение в чемодан успевшие осточертеть очки, которые носил исключительно ради маскировки, выключил верхний свет и вышел на балкон.
