Только теперь Боуман впервые услышал тяжелый неровный свист дыхания цыган позади себя. Их мышцы явно были в таком же плачевном состоянии, как и его собственные, – но, оглянувшись через плечо, он понял, что ликовать по этому поводу не стоит: свист стал слышен лишь потому, что преследователи бежали гораздо ближе, чем прежде. Рты их были открыты, пот блестел на искаженных лицах, а слабеющие ноги то и дело оступались на неровностях улицы, мощенной булыжником. Тем не менее расстояние между охотниками и добычей составляло каких-то пятнадцать ярдов – такова была цена, которую Боуман заплатил, присматривая себе варианты для надежного укрытия. Во всяком случае, близость преследователей подвела его к неизбежному выводу: уже не осталось смысла крутить головой по сторонам в поисках убежища, ведь, куда бы он ни свернул, цыгане непременно увидят это и последуют за ним. Единственной надеждой выжить оставались разве что руины старых крепостных построек Ле-Бо.
Продолжая с трудом бежать вверх по склону, Боуман достиг железного ограждения, которое, судя по всему, полностью перекрывало узкую улочку в месте, где она окончательно превращалась в извилистую тропу. Осталось только развернуться и драться, подумал он, развернуться и драться – и за пять секунд все будет кончено, – но поворачивать все-таки не пришлось: между правым краем ограды и столом, скрытым в углублении стены, обнаружился узкий промежуток. Очевидно, здесь находилась касса, где с туристов брали плату за посещение руин. В тот момент, когда Боуман разглядел эту щель, вместе с огромным облегчением ему в голову пришли сразу две мысли. Первая была ироническая: зачем вообще громоздить заборы, если бережливый турист запросто может бесплатно проскочить в оставленный зазор? Вторая была практическая: эту теснину легко будет занять, чтобы дать бой, ведь протиснуться в нее можно лишь в одиночку и только боком, – а это обстоятельство вполне может уравнять шансы удара ногой против пусть вооруженной ножом, но стесненной в движениях руки. Идея казалась удачной, пока Боуман не сообразил, и вовремя, что, пока он будет пытаться выбить нож из руки одного нападающего, двое других станут метать в него свои ножи над прутьями ограды и вряд ли допустят промах на расстоянии в два-три фута. Пришлось бежать дальше, если, конечно, можно называть бегом тот медлительный, неуклюжий, спотыкающийся аллюр, на какой он еще был способен.
Справа от него раскинулось небольшое сельское кладбище. Наскоро оценив зловещую перспективу смертельно опасной игры в прятки среди надгробий, Боуман поспешно выкинул из головы все мысли о подобных развлечениях. Пробежал еще с полста ярдов и, увидев простертый впереди массив плато Ле-Бо, где спрятаться было решительно негде, а покинуть который можно было, разве что спрыгнув вниз с отвесного обрыва, ограничивающего плато со всех сторон, резко повернул влево. Там, проскочив узкой тропинкой мимо чего-то, отдаленно похожего на рассыпавшуюся часовню, Боуман вскоре очутился среди руин взорванной крепости. Бросив еще один взгляд назад и ниже, он убедился, что преследователи немного отстали: теперь их с Боуманом разделяло расстояние ярдов в сорок. Задрав лицо к безоблачному небу, Боуман увидел безмятежно парящую в вышине луну и встретил это зрелище пылким проклятием, которое весьма огорчило бы бесчисленное племя поэтов – как мертвых, так и ныне живущих. В безлунную ночь он с легкостью мог бы скрыться от погони среди этого хаотичного нагромождения величественных руин.
