Черный крестоносец полностью

А руины, вне всяких сомнений, потрясали своим размахом. Созерцание огромных груд обвалившейся каменной кладки никогда не входило в число любимых развлечений Боумана, но, по мере того как он карабкался, падал и полз, петляя среди этой конкретной каменной кладки в обстоятельствах, ничуть не способствующих здравой эстетической оценке, его со всей неумолимостью охватывал священный трепет от мистического величия здешнего пейзажа. Невозможно было даже вообразить, чтобы где-то в мире отыскались еще руины, способные равняться с этими в их диком, суровом и в то же время ужасающе прекрасном запустении. Здесь вверх стремились курганы высотой в пятьдесят футов и более, стихийно сложенные из разбитых строительных блоков; высились огромные колонны из выщербленного камня, уходящие в ночное небо на добрую сотню футов, – эти столбы вздымались над отвесными скалами, будто служили их естественным продолжением, причем в некоторых случаях так и было; повсюду попадались случайно возникшие в разрушенных утесах ступени и неровные подобия дымоходов, торчавшие над остатками рукотворных скал; в сплошной каменной толще зияли сотни трещин – достаточно широких, чтобы протиснуться человеку, и таких, что были способны целиком вместить двухэтажный автобус. Поверхность природной скалы испещрили прихотливые тропы, возникшие как по вине человека, так и по прихоти природы, – они походили на узкие ущелья или же тянулись почти горизонтально, причем одни были достаточно широки, чтобы по ним проехала карета, запряженная четверкой лошадей, а другие настолько узки и замысловаты, что испугали бы и самого упертого из горных козлов. Повсюду валялись разбитые, обращенные в груды обломков каменные блоки: одни камни были размером с детскую ладошку, другие – с пригородный особняк. И все это белело в ослепительно-бледном холодном свете луны, делавшем все кругом жутким и мертвенно-белесым: леденящее душу зрелище, каких Боуман еще не встречал прежде и, как он отметил на бегу, не был готов по доброй воле назвать любезным своему сердцу. Вот только именно здесь этой самой ночью ему предстояло либо выжить, либо умереть.

Или, напротив, это им было суждено выжить или умереть – Ференцу и Кокшичу с Говелом. Когда дело дошло до рассмотрения этой альтернативы, Боуман отринул всяческие сомнения, делая единственно правильный выбор, – и выбор этот не был продиктован исключительно инстинктом самосохранения (хотя Боуман не стал бы отрицать, что этот довод также сыграл важную роль: за ним гнались настоящие изверги, имевшие лишь одну конкретную и всепоглощающую цель – вычеркнуть его, Боумана, из списка живых), ведь в конечном счете другие соображения могли перевесить. Вопросы морали и законности отошли здесь на второй план, уступив право выбора железной логике. Если сейчас этой троице удастся его убить, никто не помешает им в дальнейшем совершать все более и более гнусные преступления, – и наоборот, расправившись с ними, он предотвратит будущие злодеяния. Проще не бывает. Некоторые люди определенно заслуживают смерти, но закон бессилен с ними разобраться, пока не становится слишком поздно, – и закон в этом отношении не пустой звон, просто из-за прописанных в каждой конституции прав личности он не может работать на упреждение, загодя карая тех, чья злая натура и убийственные намерения вполне очевидны, но недоказуемы юридически. Тут все сводится к старой, очень старой формуле о достижении наибольшего счастья наибольшего числа людей[33] – и до чего же приятно, криво усмехнулся Боуман, отнести себя к этому большинству. Если страх и охватывал его на первых этапах забега, сейчас он уже ничего не боялся, а разум его был безупречно холоден и отрешен. Теперь нужно подняться как можно выше. Если Боуман заберется на такую высоту, где убийцам его уже не достать, ситуация станет патовой; если же они все равно полезут следом за ним, шансы достижения наибольшего счастья наибольшим числом людей заметно прирастут. Боуман еще раз поднял глаза на высящиеся перед ним залитые лунным светом разбитые утесы – и принялся карабкаться выше.