– Ничто не вечно… – Для человека, скроенного по лекалу худосочного пугала, священник обладал неимоверно низким и замогильным голосом, словно бы доносящимся из глубины склепа. – Ужасно для него, полковник, ужасно скончаться в расцвете лет, и ужасно для тех больных и умирающих душ в форте, что уповали на него, и только на него как на своего спасителя. Ах, какая ирония судьбы, какая горькая ирония! Жизнь – лишь тень бродячая.
Осталось не ясно, что подразумевала последняя фраза, сам же Пибоди, и это было совершенно ясно, комментировать свои слова не собирался. Сложив ладони и крепко зажмурившись, он погрузился в безмолвную молитву.
Вернулся О’Брайен, с каменным и мрачным выражением лица. В ответ на вопросительный взгляд Клермонта он кивнул:
– По-моему, сэр, умер во сне. Как сказал Генри, похоже на инфаркт, причем внезапный и обширный. Судя по его лицу, он даже не успел ничего осознать.
– Могу я взглянуть? – вдруг подал голос Дикин.
Семь пар глаз, включая и принадлежащую преподобному, мигом прервавшему духовное общение с загробным миром, немедленно обратились на Дикина, и лишь во взгляде полковника читалась ледяная враждебность.
– Ты? И за каким чертом?
– Возможно, установить точную причину смерти, – пожал плечами Дикин, спокойный до безразличия. – Как вам известно, я учился на врача.
– Получил диплом?
– И был лишен права врачебной практики.
– Ну разумеется.
– Не за некомпетентность. И не за нарушение профессиональной этики. – Помолчав, он осторожно добавил: – По иным причинам, скажем так. Но бывших врачей не бывает.
– Да уж, не сомневаюсь. – Тем не менее Клермонт был вполне реалистом, чтобы его практичность взяла верх над личными чувствами. – Что ж, почему бы и нет? Генри, проводи его.
После их ухода в столовой воцарилось глубокое молчание. Нужно было высказать столь многое и столь очевидное, что озвучивать все это не имело смысла. Присутствующие единодушно избегали смотреть друг на друга и полностью сосредоточились на обстановке помещения. Траурную атмосферу не смогло развеять даже появление Генри с кофейником свежесваренного напитка – хотя бы потому, что стюард был просто создан для роли главного плакальщика на похоронах. Все семь пар глаз разом оставили созерцание окружающих предметов, стоило вернуться Дикину.
– Инфаркт? – спросил Клермонт.
– Пожалуй, можно и так сказать, – после некоторого размышления ответил Дикин. – В какой-то степени. – Он взглянул на Пирса. – По счастливой случайности в поезде присутствует представитель закона.
– Что вы хотите этим сказать, сэр? – Вид у губернатора Фэрчайлда был еще более удрученный, нежели вечером накануне; возможно, по очень веской причине теперь он выглядел едва ли не убитым горем.
– Молиньё оглушили, а потом взяли из его докторского саквояжа щуп, ввели его под ребра и надавили, пронзив сердце. Смерть должна была наступить мгновенно. – Дикин чуть ли не лениво обвел взглядом компанию в столовой. – Могу предположить, что это проделал некто знакомый с медициной, как минимум с человеческой анатомией. Кто-нибудь из вас сведущ в анатомии?
– Что, ради всего святого, ты несешь?! – вскричал полковник со вполне простительной резкостью в голосе.
– Его ударили по голове чем-то тяжелым и твердым, например рукояткой револьвера. У него над левым ухом ободрана кожа. Но смерть наступила еще до того, как успел образоваться синяк. Под ребрами крошечная сине-красная ранка от прокола. Сходите взгляните сами.
– Это возмутительно! – Выражение лица Клермонта, однако, не вполне отвечало брошенному обвинению, поскольку полковника до некоторой степени смущала уверенность, с которой держался Дикин. – Возмутительно!
– Ну конечно. На самом деле доктор нанес себе смертельный удар щупом, а потом вымыл инструмент и положил обратно в саквояж. Аккуратный до конца.
– Сейчас не самое лучшее время…
– В поезде убийца. Почему бы вам не сходить и не проверить?
Поколебавшись, полковник все-таки отправился во второй вагон, а за ним потянулись все остальные мужчины, едва ли не в едином порыве поднявшиеся с мест, даже преподобный Пибоди обеспокоенно, а то и вовсе испуганно шествовал позади. Дикин остался наедине с Марикой, нервно сцепившей руки на коленях и не сводящей с него весьма странного взгляда. Когда же она заговорила, ее голос был немногим громче шепота.
– Убийца! Вы убийца. Так говорит маршал. И объявление о вашем розыске. За этим-то вы и просили меня развязать и связать вас, чтобы позже выпутаться и…
– Да поможет мне небо! – Дикин устало налил себе кофе. – Убедительный мотив, разумеется. Я хотел занять должность Молиньё, а потому посреди ночи взял и укокошил его. Убил и создал видимость естественной смерти, чтобы потом доказывать всем и каждому, что это убийство. Ну и конечно же, руки за спиной я сам себе снова связал пальцами ног. – Он поднялся и направился к окну, попутно легонько тронув Марику за плечо. Очищая запотевшее стекло, он продолжил: – Я тоже устал. Вот и снег пошел. Небо темнеет, ветер усиливается, из-за гор надвигается пурга. Не самый лучший день для похорон.
