Я сделал все, чтобы предотвратить кровопролитие, но дядя Филип принял иное решение. Это его ответственность. Ну и тех чинов Спецконтроля, которые решили преследовать и атаковать наш корвет. Конечно, ничего этого бы не случилось, сдайся я Спецконтролю четыре дня назад. Но если бы они мне тогда дали уйти, этого бы тоже не случилось.
Наш школьный учитель по литературе как-то сказал, что трагедия – это не просто грустный финал, а неотвратимость в движении персонажей к собственной гибели. И, даже понимая, чем все кончится, они не могут поступить иначе.
Командор не мог поступить иначе. Не мог этого и дядя Филип. Я узнал, что он не стрелял по флагманскому кораблю Спецконтроля, дал ему уйти. Сдержал обещание обеспечить командору «опыт личного знакомства с мощью Космофлота».
Но что насчет Зверева? Мог ли он поступить иначе? Часть особистов на тех кораблях сдались по-настоящему. Почему он не оказался в их числе? Может быть, он решил напасть на штурмовика, чтобы искупить свою неудачу с поимкой меня? И если бы я четыре дня назад вылез из туннеля в другом доме и попал на другого особиста, Зверев не стал бы геройствовать и сейчас был бы жив?
Нет. Вспоминая, с каким мужеством он смотрел на оживающих инопланетных воинов в грузовом отсеке «Отчаянного», я понял, что Зверев бы не сдался в любом случае. Это был очень смелый мужик, который и впрямь готов был пожертвовать своей жизнью ради высоких вещей вроде интересов человечества. Семья не дождется его. Вот только нужна ли человечеству его жертва? Оно вполне бы обошлось и без нее.
Моей вины здесь нет, но все же от смерти Зверева мне было особенно погано. Я не мог прекратить думать про развилки и варианты. Он остался бы жив, если решился бы арестовать меня, пока мы летели в такси. Или даже раньше, в доме, когда раздумывал об этом. И если бы не вышел в тот день на работу. И если бы не присоединился к погоне за мной.
Как много возможностей выжить было у него, и все они прошли мимо! Но самой последней Тихон Викторович пренебрег сознательно. Он знал, что погибнет, – даже если бы уничтожил этого штурмовика, с ним бы разобрался следующий. Оперативник Зверев умер как герой, о подвиге которого никто не узнает.
Может, и к лучшему, что не узнают. Это героизм какого-то иного духа. Мой отец пожертвовал собой в попытке спасти жизни других, а Зверев пожертвовал собой в попытке лишить жизни другого. Я могу понять его поступок, могу уважать его смелость, но подражать ему не хотел бы. Хорошо, что мне выпала возможность подражать отцу!
«
Эта реплика Гемелла напомнила о том, что я не успел сделать.
– Можешь позвать кого-то для меня? – спросил я Клима.
– Кого именно?
– Священника. Скажи, что я хочу исповедоваться.
– Щас доложу. Узнаю, можно ли.
Он позвонил кому-то. Оказалось, что можно. Отец Варух пришел через полчаса, надел белую епитрахиль поверх черного подрясника, прочитал молитвы на древнем языке. Мягко попросил Клима подождать снаружи. А затем посмотрел на меня по-доброму и спросил:
– Что вы хотели бы сказать перед Господом?
Я нервно сглотнул и начал говорить.
Та исповедь – пожалуй, кульминация моего духовного пути. Но писать о ней здесь не хочу. Это все-таки слишком личное. Да и к тому же Гемелл сказал, что тайну исповеди должны хранить обе стороны, а не только священник.
Скажу лишь, что только после этого я наконец ощутил, что изменился.
К лучшему.
Гемелл радовался, как ребенок. Ну еще бы – ему все-таки удалось обратить к вере единственного человека, которому он мог проповедовать. Таким счастливым я его помню только при начале подлета к планете муаорро. Как и в тот раз, его радость отчасти передалась и мне. А может, это была наша общая радость?
В этой радости было немножко – самая капелька – того светлого и теплого ощущения присутствия Божия, которое я испытал вчера и по которому скучал.
Я быстро поправился, но доктор Зеберг не отпускал меня из палаты до самого конца трехдневного полета, подвергая всевозможным обследованиям и анализам. Конечно, я же первый человек, вошедший внутрь работающего реактора и вернувшийся живым. Он говорил, что просто выполняет приказ, но, думаю, научный интерес у него тоже имелся. Я узнал этот характерный блеск в глазах – с таким же мои коллеги смотрели на редкий ксеноартефакт.
Меня посетил дядя Филип. Никогда не видел его таким счастливым. После него потекли вереницей остальные офицеры. Каждый раз при виде посетителя в мундире я порывался встать и слышал, что не нужно этого делать. Кто-то отдавал мне честь, кто-то трепал по плечу или жал руку, все улыбались, даже те, кто, кажется, не делал этого уже очень давно. Я словно стал талисманом команды, но от такого массового внимания чувствовал себя некомфортно.
Не пришла Ванда, и это к лучшему. Было бы неловко.
Из всех визитов мне запомнился разговор со старшим лейтенантом Грумантом. Я решил спросить об отце. После исповеди словно развязался тугой узел, затянутый внутри меня на этой теме. Теперь я мог обсуждать ее без боли.
– Вы были там, когда он это сделал, сэр?
