Но не тут-то было! Он с огромным энтузиазмом изучал все человеческое, однако на вопросы отвечал неохотно, зачастую уходил от них: «Простите, я уже не помню»; «Этого я не знаю»; «В данной сфере не разбираюсь»; «А это у нас было примерно как и у вас».
Мы понимали, что нужно дать гостю время познакомиться с нами получше, и не давили на него. Из речи неккарца, по мере того как он осваивался, все больше уходила испуганно-осторожная манера, и все чаще он говорил с нами как с равными. Думаю, влияние Келли и земных фильмов здесь было определяющим.
Я же с гордостью могу сказать, что открыл Иши мир музыки. Оказывается, у неккарцев ее совсем не было. Он был потрясен и заворожен, с утра до вечера слушая мою коллекцию и даже разучивая наиболее понравившиеся песни. Но Лира и тут умудрялась найти, о чем переживать.
Как-то вечером в дверь моей каюты позвонили. Пришлось одеться, открыть. В коридоре стояла хмурая ксенобиолог.
– Пойдем, я хочу, чтобы ты это увидел, – сказала она и решительно зашагала по коридору.
Мне осталось только последовать за ней. Я догадался, что мы направляемся к каюте Иши. Когда мы подошли, стало слышно, что внутри звучит песня. Довольно громко. Нетрудно было разобрать слова, поющиеся на унылый мотив:
Лира при этом смотрела на меня так, будто я должен что-то по этому поводу понимать, но я не понимал. Пришлось спросить:
– И в чем проблема?
– Он слушает все время какой-то депрессивный бред.
– Это вообще-то русская народная песня.
– Ну да, и я о том же. В прошлый раз, когда я проходила мимо, было что-то про черного ворона и смерть. Я беспокоюсь. Это может негативно сказаться на его психическом состоянии.
– А мне кажется, наоборот. У нас, русских, грустные песни – это своего рода клапан для выпускания грусти. Способ справиться с горем. Спел о том, как где-то замерз ямщик или помер кочегар, и тебе стало легче.
– Не вижу логики.
– А она есть. Смысл в том, что на фоне чужих глобальных проблем твои собственные кажутся уже не такими большими.
– Сережа, он не русский. Это существо другой расы, психологию которого мы не понимаем. Весь его мир был уничтожен. Вряд ли у вас есть песня, которая описывает более глобальную проблему. Ему нужно отвлечься, нужны позитивные эмоции, а не зацикливаться на тематике горя и смерти. Если он продолжит в том же духе, я боюсь, как бы дело не дошло до суицида.
Потерять последнего живого неккарца было постоянным и единственным страхом Лиры.
– Ты хочешь, чтобы мы запретили ему слушать грустные песни? И оставили только веселые? А ты не думаешь, что вынужденное прослушивание веселых песен, пока у него внутри отнюдь невесело, тоже может негативно сказаться на психике и подтолкнуть к суициду?
Лира собиралась возразить, но тут дверь каюты распахнулась и оттуда выглянул Иши.
– Вы не могли бы обсуждать меня где-нибудь в другом месте? – выпалил он. – Я пытаюсь выучить песню!
Щеки ксенобиолога покраснели. Думаю, мои тоже.
– А… да, конечно, – выдавил я из себя. – Прости.
– Извини за беспокойство, – пробормотала Лира, уставившись в пол.
– Спасибо! И я не собираюсь убивать себя, я просто слушаю песни!
С этими словами он захлопнул дверь, а мы с Лирой пошли в кают-компанию. По дороге сохраняя молчание и стараясь смотреть в разные стороны.
Оказавшись в кают-компании, мы наконец, все еще пунцовые, посмотрели друг на друга и рассмеялись.
– Какой стыд! – сказала она, закрывая ладонью глаза.
– Ладно, мы ведь, в конце концов, не ксенопсихологи.
– А должны ими стать! Ты прав. Мы – первопроходцы целой новой отрасли науки…
Ах, этот блеск в желтых глазах, и вдохновенное выражение лица, и тонкая прядь каштановых волос, выбившаяся из хвостика… Мое сердце защемило при виде нее такой, и я понял, что ошибался. Не сработало. Оживление неккарца не помогло умерщвлению моих чувств к Лире. Никуда они не делись, просто притаились до поры до времени, а теперь снова выползли на свет. И что с ними делать, я не знаю, да и не хочется ничего делать, мне просто радостно в этот момент быть с ней, любоваться ей и слушать ее… В груди растекается томительная теплота, и, кажется, ничего больше в мире не надо – ни экспедиций, ни загадок Вселенной, ни научных открытий, – а просто быть рядом с Лирой.
– Думаешь, я глупости говорю? – нахмурившись, спросила она.
Оказывается, на моем лице расплылась улыбка, которую Лира неверно интерпретировала. И хорошо, что неверно! Не хватало еще, чтобы она догадалась о моих чувствах…
– Это не глупости, – отвечаю я. – Но мне кажется, нам не стоит брать на себя больше, чем мы сможем понести. Такие задачи по плечу лишь целым институтам. А мы и так очень много сделаем, если просто проведем первичную обработку уже полученных данных.
– Ну да… ты прав, я еще не все обработала с Фомальгаута-2.
– Может быть, расскажешь о том, что произошло на орбите мертвой планеты? – Я решился напомнить.
