Одна рука Гадкого Ибеджи выпросталась на шее и груди одноглазого ученика. Тот извлек каждый коготок, и из каждой ранки набежало немного крови. Вторая рука высвободилась с пояса ученика, оставив на нем рубец. Я трясся и кричал в кляп, брыкался, силясь оковы скинуть, но единственное, что оставалось свободным, это мой нос – пыхтеть во гневе. Гадкий Ибеджи поднял голову от плеча близнеца, его единственный глаз широко раскрылся. Голова (комок на комке да сбоку комок) с наростами, венами и громадными вздутиями на правой щеке с чем-то маленьким, ходящим туда-сюда, словно палец. Губы его, сжатые в кончиках рта, разошлись, тельце дернулось и обвисло, как замешенная мука под шлепком. Рот его булькал, как у младенца. Гадкий Ибеджи оставил плечо ученика и сполз мне на живот и на грудь, от него разило подмышечным потом и поносом. Второй ученик схватил меня за голову с обеих сторон и крепко зажал ее. Я вырывался, сопротивлялся, трясся, старался кивнуть, пытался кричать, но все, на что был способен, это моргать да дышать. Гадкий Ибеджи пополз по моей груди, тельце его раздувалось, словно шар, дыхание вырывалось с напором, как у рыбы фугу[53]. Он вытянул два длинных костлявых пальца, которые, пройдясь по моим губам, остановились у ноздрей. Глаз Гадкого Ибеджи печально моргнул, а потом он сунул два пальца мне в нос, я закричал и опять закричал, из глаз слезы брызнули. Пальцы, когти скреблись по плоти, протыкали ее насквозь, протыкали кость, вновь прорывались сквозь мясо, двигаясь мимо носа, и между глаз у меня стал огонь разливаться. Пальцы его прошли глаза, пробились через лоб, в висках у меня стучало и тряслось, разум мой пропал во тьме, вернулся и опять во тьме пропал. Лоб у меня горел. Я слышал его когти, царапающие меня, бегающие по мне, словно мыши. Огонь с головы перекинулся мне на спину, расходился по ногам до самых кончиков пальцев, а я трясся, как человек, в чью голову вселились бесы. Тьма накрыла мои глаза и голову, а потом – вспышка.
