Сегодня в кабинете Киры не работал кондиционер. Она вызвала завхоза, тот пришёл посмотрел, пробурчал что-то про заявку и «не раньше, чем в четверг», на что Кира возмутилась.
– На улице сорок градусов жары. Солнечная сторона. Вы хотите, чтобы я тут сварилась?
Пообещав ускорить процесс, завхоз ушёл, а Кира, вздохнув и с тоской посмотрев на поднимающееся в зенит солнце за окном, принялась за работу. К обеду стало совсем невмоготу, несмотря на опущенные жалюзи и приоткрытые дверь и окно. Сквозняк был совсем слабый, практически не ощущался, и Кира вся взмокла. Блузка прилипла к спине, ноги отекли от жары и туфли-лодочки стали натирать стопы. Голова сделалась тяжёлой и гудела. Хотелось одного – бухнуться с разбегу в прохладный бассейн. Отчего-то на ум пришла речка с картины, висевшей теперь у неё дома в изножье кровати. Та речка точно прохладная и очень чистая. Кира это знала наверняка… Но откуда? Она прикрыла глаза. Представила уже выученный до подробностей пейзаж. И вдруг явственно ощутила дуновение жаркого полуденного ветерка. Над головой с громким жужжанием проносились жуки, бесшумно и легко порхали яркие бабочки и острые веретёнца стрекоз со слюдяными крылышками. Всё кругом буйно цвело и радовалось жизни. Сладкий сиреневый клевер зазывал к себе пчёлок-тружениц в полосатых передничках. Ярко-жёлтые купальницы покачивались на ветру, мелькая будто огоньки, что внезапно ожили и принялись играть на поляне в догонялки. Голубые стрелки цикория тянулись пиками в такое же голубое небо, думая, наверное, что их отчизна там, среди белых барашков облаков, а не тут, на земле. Сладко пахло земляникой, пунцовые ягодки тут и там выглядывали из травы, и тут же вновь прятались, дразнясь и хихикая: «Не найдёшь». Щебетали наперебой птахи. Солнышки ромашек, свечки люпинов, зверобой и душица, мята и мышиный горошек – целая живая энциклопедия раскинулась перед очами маленькой девочки. Кира лежала в траве и наблюдала, как пухлый полосатый шмель безуспешно пытается протиснуть свою мохнатую попку в колокольчик. Но у него получалось пролезть только «по пояс», и он смешно барахтался, перебирая лапками, растопырив их, и, упершись в лепестки цветка, всё старался оттолкнуться и достигнуть-таки своей цели. Кира в голос расхохоталась над милым неуклюжим толстяком и тут же услышала:
– Руся, а ну иди сюда, не дозваться тебя!
Девочка подскочила и радостно отозвалась:
– Я тут, бабуся! Вот же она я!
И понеслась к дому. Бабушка стояла на крылечке, держа в руках кружку с квасом.
– Держи вот, попей. Жара-то нынче какая. А потом дед тебя на лодочке покатает, хочешь?
– А то! – Кира чуть не поперхнулась от радости квасом, тот был острым, пряным, обжигающе-холодным.
Мама точно не позволила бы пить такое ледяное питьё в жару, но у бабули всё было иначе. Здесь Кире дозволялось многое. Да что там! Её здесь даже звали иначе – не Кира, а Руся. Кирочка, Кируся – Руся. У бабы с дедом было приволье. Лес, речка, поляны, пёс Антипка, кошка Нюрка, коза Глаша, а ещё курочки и голосистый петушок. Кира жила здесь с ранней весны и до поздней осени. Только на зиму родители забирали её в город, и тогда Кира долго плакала, сидя у окна и глядя в покрытое морозными узорами окно, на бездушный мёртвый город с каменными домами.
– Нет в нём души, – говорила бабушка.
И Руся была с ней согласна. Вот тут, в избе бабы с дедом – вот она настоящая жизнь! Здесь каждая травинка живая, здесь всё с тобою говорит, даже не имея языка. Бабушка учит Русю, что всё кругом умеет разговаривать, надо только уметь слышать. А по ночам, перед сном, бабушка рассказывает ей сказки, не такие, как мама – по книжкам, а свои, особенные, каких ни в одной книге нет. Про озорных Лесавок, внучек дедушки Лешего, которые любят качаться на ветвях; про печальных бледных Мавок, что в лунные ночи после Троицы водят хороводы на берегу; про расторопного, деловитого Овинника; про Домового, что хлопочет о порядке в избе; про несчастных Игошек, скитающихся по топям да чащобам огоньками-блудничками и баловных, шкодливых Шуликунов, что появляются на Святки. Бабушка, седовласая, сухощавая, как тростинка, с узловатыми пальцами, морщинками на лице, но при этом абсолютно молодыми, ярко-голубыми девчачьими глазами, стоит на крыльце, поправляя платок, усмехается, глядя на внучку.
– Что, напилась? Ну, беги к деду, он в сарае. Скажи, мол, бабуся велела тебя на тот бережок свозить.
– Ура! – и Руся неслась по протоптанной от крыльца тропке в сарай, откуда слышалось «бзык-бзык», это дедушка работает рубанком, стругает доски, нужно переделать полы в бане. Свежо и ароматно пахнет стружкой. Кира хватает её с пола пригоршней и подбрасывает вверх: «Салю-ю-ют!».
– Ишь, анчутка! – ворчит беззлобно дед и отставляет в сторону рубанок.
– Деда…
– Да уж слышал, слышал ваш с бабкой уговор. Ну что, поплыли?
– Поплыли!