Наружа – пара сарайчиков возле дома и банька на берегу реки выглядели вполне ещё крепкими, всё в них оставалось так, словно хозяева отлучились ненадолго. Лишь в бане прогнили полы да осела дверь. Сухие веники на стене осыпались на лавку, покрытую серой от пыли простынёй. Кира вышла к реке. Мостки угрожающе закряхтели под её весом, но выдержали. Она встала на колени, свесилась к воде, зачерпнула пригоршней, умыла лицо. Хорошо! Ветерок обдул влажную кожу. Вода пахла травами, но не ряской и тиной, а чем-то лёгким, нежным, будто кувшинками или жасмином, хотя поблизости росла только осока, рогоз и купальницы. Посидев немного на горячей, шершавой лодке, Кира перевернула её. Из-под лодки тут же метнулась во все стороны мелкая живность – пауки, жучки, и даже две толстых, тяжело дышащих лягушки. Кира ойкнула, отскочила в сторону, борт лодки больно ударил по пальцам стопы. Девушка схватилась за ногу, замычала, принялась яростно растирать ушибленное место. Кажется ничего страшного, кости целы, максимум будет синяк. Под лодкой обнаружились два весла.
– Пойду лучше в деревню схожу, она наверняка где-то за теми ёлками, – и Кира, слегка прихрамывая, направилась в сторону разлапистых мохнатых елей.
Она прошла уже достаточно далеко, но кругом был только лес и никакого просвета не наблюдалось. Ивы вдоль реки стояли, взявшись за руки, и склонив свои головы, мочили косы в её водах. Молодые осинки и рябины с почтением уступали место могучим старикам – тополям, дубам, вековым соснам и вязам. Дальше и вовсе шёл тёмный ельник. Ни намёка на дорогу, ни на какое-либо присутствие человека рядом.
– Совсем непонятно, – вслух сказала Кира, развернувшись и потопав в другую сторону. Но и там никаких признаков жилья она не нашла. Вернувшись на поляну, она присела на лавке под окнами, задумалась. Для чего она приехала сюда? Кто звал её? Ведь была же картина и записка в ней! Неужели это была чья-то глупая шутка? Даже, если и так, она не ни о чём не жалела. Эта поездка дала ей возможность вспомнить самый яркий, но отчего-то совершенно забытый ею, кусочек её жизни, детства, родных ей людей – бабу Кулю и деда Дёму, и парное козье молоко, и малиновые, как варенье, закаты над рекой, и блестящий пятак луны за избой по ночам, и песни свиристелей над лугом, и старые-старые сказки, которые рассказывала ей бабушка. Сказки эти сейчас одна за другой всплывали в памяти, хороводя и толпясь, путаясь и переговариваясь на все лады, и Кира даже зажала уши, чтобы унять гвалт в голове, от которого защемило в висках. Сказки про существ, приходящих из леса, про речных дев, плетущих косы на её мостках по ночам, про коряги, спящие днём и оживающие, едва лишь прольётся на них лунное сияние, про то, как ведьмы насылают на людей порчи и хвори, про то, как проклятые матерями дети становятся болотными огоньками, безымянными и обречёнными скитаться до Страшного Суда по топям и глухим чащобам. Кира ещё раз обвела взглядом поляну. Опомнившись, достала мобильник, сделала несколько снимков. Вернулась в избу, пощёлкала камерой и там. И, взглянув на опускающееся к горизонту небесное светило, решила, что пора уезжать. Конечно, она так и не раскрыла тайну картины и той записки, но это лишь подтвердило, что всё это было чьей-то шуткой, нелепым совпадением, чем угодно, но не зовом из прошлого. Нет тут никакой мистики. А единственной странностью является, пожалуй, только то, что баба с дедом отчего-то решили поселиться в одиночку, вдали от людей. Хотя… Кира и сама бы с удовольствием сейчас поселилась где-нибудь в подобном местечке, чтобы отдохнуть от человейника, высасывающего из тебя все силы и находящегося в постоянной гонке за чем-то.
– Ну что ж, мне пора, – Кира помахала на прощание избе, – Ещё свидимся. Я обязательно приеду ещё раз.