Лес наползал на автомобиль со всех сторон. Он неуловимо изменился. Угрожающе шелестели и стонали деревья, протягивая свои костлявые тощие пальцы к металлической коробке с людьми внутри. Встревоженная стая птиц кружила галдящим вихрем над шпилями елей. Ветер завывал заунывную поминальную песнь. В чаще метались рваные чёрные тени, врываясь в свет фар и вновь пропадая во тьме. На многие километры кругом не было рядом ни одной живой души, никого, кто мог бы сейчас защитить её, помочь ей. Кира расширившимися от ужаса глазами смотрела на то, как шея старика выворачивается под неестественным углом, как острый кадык, того и гляди грозящийся прорвать тонкую желтоватую кожу, пульсирует от этого движения, как скрючившиеся пальцы скребут по сиденью, разрывая чехол, как вздымается неровно и резко узкая грудь, пытаясь раздышаться.
– Внученька, сколько же долгих лет я тебя ждала, – вкрадчивый голос вырывался из горла старика вместе с хриплым дыханием, – Ой, как ждала. Ведь ты обещала мне вернуться. Мамка твоя дура, увезла тебя и ни в какую не давала нам свидеться. А ведь ты такие надежды подавала… Такая способная девочка была. Я и в город к вам приезжала, пыталась выследить тебя, поговорить наедине. Да только она как чуяла, всякий раз в мои приезды сопровождала тебя всюду, а то и вовсе не выпускала из дома. Курва…
Голос сбился. Что-то затрещало в горле старика, как помехи на старом радиоприёмнике. Словно пропадала связь, появляясь снова из глубин такой бездны, в какой не бывал ни один живой человек, куда можно попасть лишь будучи мёртвым. Да бывший егерь и был сейчас таким радиоприёмником, через который говорила с Кирой покойница, лежавшая в сухой, выжженной могиле под осиной.
– Я… я не хочу. Не надо, пожалуйста, – залепетала Кира, глотая слёзы.
Пантелей Егорович вздохнул, как вздыхает мать, слушая капризы ребёнка, не желающего есть полезный суп и зная, что он никуда не денется и всё равно съест обед, лишь зря противится и тянет время и своё, и матери.
– Ты обещала мне. Ты дала слово, – змеились губы старика, словно их дёргал за ниточки невидимый кукловод, растягивая в сардонической улыбке.
– Какое слово? – Кира пыталась взять себя в руки, чтобы не сойти с ума, не рехнуться окончательно и бесповоротно в этом глухом лесу.
– Принять дар, стать моей преемницей.
– Я не хочу. Я… Я была маленькой совсем, ребёнком. Какой ответ я могла тогда держать? Для меня это было игрой, не более того, – Кира подобрала ноги, сжалась немыслимым образом в комочек, пытаясь пропасть, исчезнуть, раствориться. Она закрыла глаза на мгновение, надеясь, что ей всё это снится, что это всё не взаправду, не может же она и в самом деле разговаривать сейчас со стариком, находящимся без сознания. А что, если он вообще уже умер? Эта мысль обожгла лёгкие, сбила дыхание, в груди засаднило. Со страхом Кира смотрела на грудь Пантелея Егоровича или того, кем он сейчас был. Нет, едва заметно, но поднимается, дышит, значит жив. Или это то, что в нём, заставляет двигаться грудную клетку несчастного мужчины? Нет-нет, не надо об этом думать. Только не сейчас.
– Маленькие детки куда честнее и мудрее взрослых, внученька, – снова заскрежетал голос и Кира стиснула зубы, чтобы не заорать.
Нельзя, нужно контролировать себя, иначе… Иначе кукуха уедет безвозвратно. Будет потом в местном ПНД слюни пускать до конца жизни. Что же делать? Что ей делать? С тоской Кира всмотрелась в освещённый светом фар участок леса. Волков не видно. Наверное, всё же ушли. Она осторожно потянулась к ручке дверцы, чтобы выйти. Лучше к волкам, чем здесь, с покойницей. Как можно тише потянула наверх кнопку, блокирующую замок. Но едва она начала опускать ноги, не спуская глаз со старика, как машину тряхнуло с невероятной силой. Кира закричала. Тряхнуло ещё и ещё раз. Кире показалось, что они проваливаются в разверзшуюся под ними яму. Бывают ли в наших краях зыбучие пески? Она не знала. Наверное, под землёй в этом месте какая-то полость, не зря ведь образовалась ямина, поваленных деревьев рядом нет, значит это яма не от корневищ. Сработала сигнализация, завывая на все голоса. Кира зажала уши, потом попыталась отключить её, но машина не слушалась хозяйку, сделавшись неуправляемой, как дикий мустанг. Она ожила и сейчас взбрыкивала, тряслась, голосила и выла, как разъярённый зверь.
– А-а-а-а! – барабанные перепонки грозились лопнуть, голову сжало в тисках.