Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Тишина оглушила. Кира решила, что она оглохла. Но спустя несколько секунд она стала различать звуки. В глотке старика снова что-то шуршало, копошилось. Кира прищурилась. Из приоткрытого рта показалась тоненькая чёрная «палочка». Лапка? Она ощупала губы, подбородок, кончик носа егеря. Вслед за ней показалась вторая лапка, третья. А за ними и сам хозяин. Паук. Огромный и мохнатый. Такие, о которых рассказывают в передачах про экзотических животных. Кира ненавидела пауков, боялась их до паники. Она тихо заскулила и снова затрясла дверцу, но та словно навечно застыла, чтобы автомобиль стал могилой для своей хозяйки. Паук выполз на грудь старика и замер. А затем принялся почёсывать своё круглое брюшко, оглаживать его лапками и Кира увидела, что откуда-то из центра его тельца потянулась тонкая блестящая нить. Паутина. Паук собрался плести паутину. Кира уже не кричала. Она тупо смотрела на происходящее, впав в какую-то апатию. У неё же есть травмат. Эта внезапная мысль придала смелости. Кира полезла в сумочку, судорожными движениями отыскала пистолет и прицелилась. Нет. Не получится. Гадёныш не сходит с груди старика. Она не может рисковать. Прихлопнуть гада рукой? Нет-нет, ни за что она не прикоснётся к нему. Сумочкой? Точно. Кира размахнулась и ударила, стараясь сделать это по касательной, чтобы удар не пришёлся на человека. У неё получилось. Паук шмякнулся где-то между сиденьями. Кира застыла в ожидании, наготове с сумкой для нового удара. Но паука не было. Притаился или сдох? Старик закашлялся. Проклятый паук перекрыл ему дыхательные пути своей грёбаной паутиной. Кира тихонечко подвывая, зажмурив один глаз, протянула руку и принялась быстрыми движениями очищать рот Пантелея Егоровича от серой липкой массы. Слёзы градом катились по её щекам. Всхлипывая, она убрала последние слои нитей, и старик шумно вдохнул.
– Пантелей Егорович? – заикаясь, позвала с надеждой Кира.
Быть может ехида уже ушла из его тела? Но старик ничего не ответил. Кира подёргала дверь, попыталась опустить стекло – никакого результата. Она словно находилась в гробу. В могиле… От этих мыслей поползли ледяные мурашки по спине. Никто не знает, где она, никто не найдёт их с Пантелеем Егоровичем в этом лесу. Местные не суются на эту просеку, егерь говорил ей об этом. Боятся ехиду. Даже мёртвой боятся её. И теперь она их понимала. Теперь она поверила во всё. Её бабушка не была милой и доброй ведуньей. Она была самой настоящей колдуньей, чёрной насквозь. Она творила зло, губила и портила, разрушала и уничтожала. Как в калейдоскопе замелькали вдруг перед глазами разные события. Всё то, что память так старательно убрала в самый дальний чулан под увесистый замок, сейчас вываливалось с полок и засыпало её этим ворохом с головы до ног. Кира вспоминала многочисленных людей, приходящих к её бабушке. Всё же, несмотря на испытываемый перед ехидой страх, желающих воспользоваться её помощью было немало. Просили о разном. Несли подарки. Почему она забыла это? Почему её мать не рассказала ей всё? Сама не знала об этом? Не может быть. Ведь перестала же она почему-то возить дочку к свекрови, и даже сочинила всю эту легенду про их смерть до её рождения.
– Забыла, забыла, забыла, – словно в такт её мыслям захихикал старушечий голос.
– Заткнись! – Киру взяло зло, которое перевесило страх, – Заткнись и убирайся туда, где тебе место. В свою могилу!
– Только вместе с тобой, внученька, – прошипел голос.
– Не дождёшься, тварь.
– Раньше ты не была такой плохой девочкой. Такой ласковый ребёнок был, – голос зацокал языком, струйка слюны потекла по бороде старика, тот застонал.
– Город испортил тебя, – продолжала тварь, – А ведь я говорила твоей матери-потаскухе, чтобы она оставила тебя мне. Навсегда оставила.
– Прекрати обзывать мою мать и мучить Пантелея Егоровича! – зарычала Кира.
– Ой ли, глядите на неё, какая защитница нашлась, – захихикала дробно старуха, – Ты же сама ненавидишь свою мать. Из-за неё мой сынок ушёл так рано. Она постоянно доводила его своими истериками и претензиями. И твою жизнь контролировала до каждого шага. Скажи, неужели ты счастлива?
– Выйди из Пантелея Егоровича, – игнорировала её вопрос Кира, – Убирайся, тварь.
– Дай мне руку и я уйду, – с готовностью согласилась та, – Я бы и сама пришла, да эти неблагодарные всё предусмотрели… Пока жива была, бегали ко мне, в ногах валялись, помощи просили. А после смерти моей устроили такое… Кто-то научил их. В гроб вниз лицом уложили. Глаза закрыли поганым венчиком, что веруны мертвецам на лоб кладут. Ничего не вижу теперь, ничего… Руки-ноги связали, воском от пасхальной свечи припечатали. Маком свячёным сверху присыпали. Ельником обложили. Ох, и колется он. Всё тело болит. Ни повернуться не могу, ни сбросить с себя эту тяжесть. А тут и ты ещё постаралась, «умница». Зачем крест проклятый воткнула?! Ну да ничего, всё будет по-моему. Давай руку, дело-то минутное. Нужно только, чтобы ты добровольно это сделала. Прими мой дар, и мы с тобой так заживём, так заживём!