Только свист ветра, больше ничего. Дёрнул дверь на себя. Маленькая снаружи, внутри избушка оказалась весьма просторной. Посредине избы стояла давно не беленная русская печь, в которой догорали дрова и чернели три приличных чугунка. Два ухвата и кочерга стояли рядом, прислонённые к стене. Деревянный некрашеный пол, потемневшие брёвна на стенах. Косички лука и чеснока висели прямо над печкой. Пучки трав, кореньев, шкурки животных – всё это висело под потолком. В избе оказалось тепло, даже жарко. На печи одной бесформенной кучей лежали подшитые валенки, старые одеяла. Большой дубовый стол у окна был накрыт. В центре его дымился пузатый самовар, рядом – чугунок со свежесваренной картошкой, миска с грибами, приправленными сметаной, миска с солёными огурцами, да миска с квашеной капустой. Всё глиняное, даже чугунки. Хозяева явно собирались трапезничать, но ещё не бросили свои дела. Михаил замер. Его желудок отчаянно подавал голодные сигналы, игнорировать которые оказалось просто невозможно. Хотелось сесть за стол и наброситься на еду, но воспитание не позволяло это сделать.
– Хозяева! – крикнул ещё раз Михаил.
Вдруг бесформенная куча на печи зашевелилась, явив старушечью голову в неопределённого цвета платке, завязанном на лбу узлом.
– Ась? – простонала старуха скрипучим голосом.
Увидев гостя, расплылась в улыбке, обнажив почти беззубый рот с парой жёлтых, чудом сохранившихся, нижних клыков.
– Неужто гости ко мне пожаловали! Ой, а я прилегла чуток, да и задремала. Поди печка уже прогорела?
Одеяла пришли в движение, и скоро хозяйка, ловко спустившись с печи, предстала перед Михаилом.
– Тебя как звать-величать, гость незваный? – спросила она.
– Михаил я, пришёл из деревни Гадюкин Яр. Она рядом, за речкой.
Старуха засмеялась, снова обнажив клыки.
– Милок, ой насмешил. От моей избушки до ближайшей деревни не одна сотня вёрст будет. Болота кругом, да лес дремучий. В этом годе ты первый ко мне пожаловал.
– А вас как зовут? – хрипло спросил Михаил, оторопев от услышанного.
– Меня-то Аграфеной кличут, хотя я Аграфена на семьдесят процентов всего, – ответила старуха, вогнав гостя в окончательный ступор. Она ещё и проценты знает. Но, как Аграфена может быть на семьдесят процентов?
– Бабушка, а это как – на семьдесят процентов? – спросил он почти шепотом.
– Не вся, значит, я Аграфена. На тридцать процентов я Настасья. Сестра моя так звалась. Померла она давно, а упокой не нашла. Вот, пришла обратно, и в меня вселилась. Так и живём в одном дряхлом теле вдвоём. Я ей только тридцать процентов себя уступила – больше не дам. Стервой она была, да и сейчас – стерва. Сейчас она спит, а как проснётся – хоть из дома беги.
«Филиал дурдома» – подумал Михаил. Бабулька из ума выжила, но хозяйство держит. И картошечка есть, и капустка.
– Это всё Настасья. Я уж едва на печку залезаю. Она по хозяйству хлопочет. Пока спала, Настька и на стол собрала, видать. Ждала тебя, милок, не иначе. Всё из погреба вытащила. А ты угощайся, садись за стол. Кушай, гость дорогой, да рассказывай. Редко мне с живым человеком покалякать доводится. Настасья надоела – жуть. Не знаю, как от неё избавиться. Шла бы в лес, в свою могилу. Все покойники в могилах лежат, живым не мешают. Ох, видать не принимает её земля-матушка, не принимает.
Аппетит тут же исчез, как и появился. Старуха чокнутая, это точно. Что за грибы она приготовила, Бог весть? Да и картошка теперь не внушала доверия, как и капуста с огурцами. Неизвестно, на какой травке она всё это засолила-заквасила. Отравиться – раз плюнуть.
– Нет, тётя Аграфена, я пойду пожалуй. Скоро стемнеет, да и Настасья проснуться может.
Старушка каким-то образом телепортировалась к выходу, загородив собой проход. Странная прыть для ветхой старухи, которая едва на печь залазит.
– Неужели побрезговал? Не уважаешь хозяйку? Вот оно – современное воспитание. Ну, посиди, поговори со мной. Настасья ещё не скоро проснётся.
Михаил нехотя опустился на лавку, поставленную аккурат возле стола.
– Вот, другое дело. Не хочешь есть – сейчас кваску принесу. Он у меня ядрёный – слезу вышибает.
Михаил почувствовал, что действительно хочет пить.
– Кваску можно, пожалуй. Несите.
Старушка резво метнулась вон, но вскоре вернулась, неся кринку с квасом. Налила его в глиняную кружку, протянула гостю.
– Пей, милок, квасок. Он и сил прибавит, и настроение подымет.
Михаил замер.
– Неужто с градусом?
– Да что ты, что ты, никакого хмеля. Ржаной солод, мёд да вода. Малых детей таким поить можно. Пей, давай!
Михаил сделал маленький глоток. Действительно вкусно, лучше магазинного. Ржаным хлебом отдаёт. И сладкий немного. Ладно, поверим. Он выпил всю кружку. Жажда отступила, напиток теплом опустился в желудок.
– Ну, вот. Теперь покушаешь? – ворковала старушка.
Михаил взял из чугунка картофелину, замечая, как теплеет взгляд хозяйки.