– Может, ночуешь у нас? От моей избушки потемну ходу нет. Ежели леса не знать, в такую глухомань зайти можно, что и не выйти – сил не хватит. В чащу ноги сами несут, а обратно леший не пустит, силу с ног снимет. Многие уходили, да не многие вернулись. А ежели на реку Черемшанку выйдешь – считай, покойник. Почти никто оттуда не возвращался.
Михаил достал смартфон. Странно, но бабулю совсем не заинтересовала странная штуковина, излучающая свет, хотя она с интересом рассмотрела и рюкзачок, и сапоги и костюм мужчины. Осмотрела, ощупала своими коричневыми морщинистыми пальцами, оценила:
– Хорошая одёжа, хорошая. Где такую шьют?
Сеть была. Включив карту, он принялся искать реку Черемшанку, но безуспешно. Такой реки не было в радиусе ста километров, да и далее – тоже. И да, геолокация указывала на точку, рядом с бывшим мостом. Техника не подтверждала слова бабуси.
– Тётя Аграфена, а мы ведь совсем рядом с деревней находимся. Пять минут ходьбы.
– Тьфу ты! – всплеснула руками бабка, – Я почти сто лет здесь живу. Молодкой весь дремучий лес обползала, даже Черемшанку издали видела. Уж получше твоего знаю – есть тут деревня или нет. Ты, милок, игрушку свою спрячь, да ешь досыта, пока Настасья не проснулась. Она тебя точно из избы не выпустит – заболтает насмерть. Ешь, пей. Путь тебе далёкий предстоит, ежели не останешься на ночлег.
– Так, Настасья…., – робко возразил Михаил.
Тепло нагнало сон. Хотелось лечь прямо на лавку и забыться сном.
«Опоили» – мелькнула мысль. Нет, пора, пора. Сделав ещё с десяток снимков внутреннего убранства избы, Михаил стал прощаться с доброй бабулей. Сон как рукой смело. Ему даже стало стыдно за свою неосторожную мысль.
– А что Настасья? Хоть и стерва, но тоже человек. Хошь идти – иди, конечно. Держать не стану. Иди в свою деревню.
Мужчина уверенно двинулся к выходу. Напоследок задал ещё вопрос:
– Тётя Аграфена, а кто такой Марлактар?
– Пёс его знает. Про это лучше у Настасьи спросить – она с ними якшается.
– С кем якшается?
– С духами. Я в них ничего не понимаю.
Во взгляде старушки мелькнуло что-то нежное. Так смотрит на сына мать, провожая его в дальнюю дорогу.
– Иди, но под ноги гляди. И по сторонам не забывай, а то на Черемшанку выйдешь.
– Что же в ней такого страшного, бабушка?
– То тётя, то бабушка. Хотя, какая я уже тётя. Хожу, скриплю, развалюсь скоро. А Черемшанка – гиблое место. Никто оттуда не возвращался, только несколько человек назад возвратились. Сами тощие, головы седые, глаза бешеные. Говорят – западня это. Мышеловка. Идёшь от реки – и снова к реке приходишь. Так и бродили, пока из сил не выбились. На излучине болотце оказалось. Топкое. Решили через него идти – больше некуда. Всё исходили, истоптали. Раз всё равно помирать, так уж так. И вышли. Только до дому не все добрались. Кто из Черемшанки той воды испил, у того жар начался, а идти-то сто вёрст с гаком. Пока силы были, они на плечи сотоварищей опирались, а как силы кончились – легли на землю, и встать не могут. Конечно, понесли их на носилках. А потом и померли они. Только пять человек из двух дюжин и вернулись.
– Зачем же они ходили туда? – спросил Михаил, но старушка не ответила. За стенкой раздался стук.
– Настасья проснулась! – охнула Аграфена, – Миша, ты это, слушай: я сейчас дверь открою, а ты сигай сразу наружу. И не оборачивайся, иди. Настасья звать тебя станет, кричать – не слушай, не останавливайся.
Старушка распахнула дверь, за которой чернел в сумерках осенний лес. Михаил замер на мгновение, ища за дверью ту самую Настасью, но тут же, повинуясь зычному крику бабушки, бросился на улицу.
– Ми-и-иша, милок, подожди, я что-то сказать тебе забыла! – услышал он знакомый скрипучий голос, но останавливаться не стал, да и оборачиваться тоже. На ходу глянул на экран смартфона – направление верное. Сейчас будет канавка, потом – старая дорога. Он прибавил шагу.
– Миша, милок, постой! – всё неслось ему вслед.