В коридоре вздыхало что-то протяжно и уныло, охало, скрипело. Старый домовой (или детмовой?) обходил под покровом ночи свои владения и, качая головой, подмечал недостатки и убытки. Эх, если бы он только мог своими силами подправить всё то, что требовало замены, износилось, вышло из оборота, потеряло свою функциональность! Он бы давно сменил и этот изношенный линолеум, протёртый местами до дыр, и подколоченный дядей Мишей, выполняющим в детском доме номер шестнадцать обязанности и завхоза, и садовника, и сантехника, и электрика, и дворника, металлическими реечками, чтобы об него хотя бы никто не запинался. Но, несмотря на усилия Михаила Игнатьевича, несколько крупных дыр тут и там всё ж таки зияли проплешинами. Нянечки и воспитатели старательно пытались заставить их то цветком в кадке, то тумбочкой, но не всегда это получалось. Вот, например, «лысина» в самом центре коридора, что тут сделаешь, как замаскируешь её, если тут надо всё менять, а не лепить заплаты? Десятки, сотни детских ног истоптали эти полы за годы существования детдома, многие из тех детей теперь уже и сами стали бабушками и дедушками, а кого-то и в живых уже не было… Судьбы человеческие по-разному складываются. И чаще не гладко да сладко. Ходит домовой по лестницам и кабинетам, заглядывает в каждый уголок, потирает задумчиво длинную белую бороду, приглаживает лохматые вихры, вздыхает печально: «О-хо-хо». То поправит сбившуюся набок штору, то воскресит увядший лист герани на окне, то прикроет поплотнее дверь в комнату к ребятишкам – чтобы мальцов сквозняком не продуло. Ночи-то, ишь, прохладные уже какие, осень на носу. Скоро ветры придут с севера, задуют во все щели. А щелей много. Домовой поднимает голову и тревожно глядит на желтоватые потёки, образовавшие узоры по белилам потолка, озабоченно дёргает деревянную раму окна, та скрипит, ворчит, сердится, что её потревожили. На лестнице ступени стали совсем щербатые, как зубы старика. Обои в комнатах выгорели и поизносились. В душевых текут краны. Всё здесь уже надо бы менять, устроить капитальный ремонт, да вот средства из казны не выделяются, а может и есть они, да уходят другими путями-дорожками. Кому сдались сироты в какой-то глубинке? Раньше-то был у них фермер местный, Борис Павлович, душевный человек, ветеран, Афган прошёл… Помогал он детишкам, чем мог, то краску закупит, чтобы рамы покрасить, то досок на новый забор привезёт, то посуду приобретёт в городе взамен сколотой старой. Да не стало его несколько лет назад. А сыновья его не шибко горят желанием делать добрые дела да делиться нажитым. Сейчас многие так – жить для себя, захапать побольше, дом построить выше, чем у соседа, шубу надеть пышнее, машину круче, а куда это всё? Домовой вскарабкался на подоконник, где уже сидел детдомовский кот Батон, рыжий и полосатый, вздохнул снова, пристроился с ним рядом.
– Сидишь, рыжий?
Кот мяукнул.
– Ну, подвинься маненько, и я присяду, умаялся чтой-то нынеча. Одно расстройство куды ни глянь…
Домовой устроился поудобнее у мягкого и тёплого кошачьего бока, и стал, любуясь, смотреть на звёзды. Они в августе особенные – тоже лохматые, как астры, крупные, словно земля в это время ближе к небу становится, и горят, как фонарики. Быть может, и правда это ангелы светят нам с небес, указывая путь и не давая отчаяться? Человек должен верить в хорошее. Иначе сама жизнь теряет смысл.
Девчатам не спалось. Они лежали в своих постелях и перешёптывались, обсуждая вечернее происшествие, благо в этой спальне они жили втроём и посторонних «ушей» поблизости не было. Находка переходила из рук в руки, рассматривалась при свете мобильных, самых простых, конечно, но всё ж таки телефоны у детей имелись.
– Вы видели, там в центре какой-то знак? – шептала Маринка, крутя кулон перед своим носом.
Она то подносила его к носу, обнюхивая, то отводила подальше от глаз, то снова приближала, то пыталась согнуть лучи, что, впрочем, оказалось безрезультатным.
– Оближи ещё, – буркнула Дина, ожидая в нетерпении своей очереди.
– Да ну, вдруг он пропитан каким-нибудь ядом, – восприняла шутку подруги всерьёз Маринка.
– Ты давно стала такая тугодумка? – фыркнула Дина, – Будь там яд, мы бы уже по любому это почувствовали на себе.
– Ну, как сказать, не все же отравы действуют быстро, – вставила слово Геля, – Может он вообще радиоактивный? Вон, до сих пор светится. И откуда его только принесло?
– Как вы считаете, что это может быть? – Маринка, наконец, протянула солнце Дине.
– Не знаю, но ощущения от него не очень, – Геля поморщилась, – Говорю же вам, давайте его выбросим.
– Вот заладила, – уставилась на неё Марина, – Не надоело? Да может это вообще обычная детская безделушка. А мы тут раскудахтались.
– Непохоже, – Дина протянула кулон Геле, – Он такой тяжёлый, заметили?
– Ага.
– Из чего он сделан интересно?
– А вот на этой неделе поедем в город, форму закупать к учебному году, там и узнаем, – Маринка потёрла лоб.
– И как ты собираешься улизнуть от воспиталки? – подняла бровь Геля.