Сразу вслед за этим крупные и мелкие щуки принялись растаскивать бережновское добро. Особенно свирепствовал его двоюродный брат. Родители Константина, замученные претензиями заимодавцев, стали уже бояться лишиться квартиры и средств на уход за беспомощным сыном. Но так далеко, к счастью, дело не зашло. Судебным решением Бережному и прямым наследникам следовало получить четверть его капитала. И тут Долгов оценил опасность ситуации.
– Я им помог, – пояснил Платон Макарыч. – Родители знали про ребенка. Это были люди старого закала. Они плохо разбирались в новой реальности. И мы, обсудив с ними положение дел, решили так. Лариса молодая. У нее своя жизнь. Пусть пройдет время. Утрясется как-то, Кирочка подрастет – познакомятся. Сейчас – лучше нет. Пусть у врагов, которые тут же обнаружились у беспомощного отныне Кости, не будет повода бояться претензий еще одной, неожиданно обнаружившейся наследницы.
Распоряжение о ежемесячной выплате прекратили, чтоб не оставлять следов. Лариса переехала в Петербург. На ее счет положили крупную сумму, которой должно было хватить на жизнь на несколько лет.
– Да! Опять полно интересного. Но не за что ухватиться! – Петр проголодался. Поесть? Это дело. И надо переключится. Опыт показывает, это всегда полезно для работы. Нужны другие эмоции!
Похороны
Похороны Мамедова удивили народ, как и другие его дела. Для человека его нрава, образа жизни, бессемейного бирюка пришло довольно много людей. Хотя, с другой стороны, понять это обстоятельство было можно. Народ был связан с покойным исключительно по работе.
Петр пришел на похороны вместе с Ритой. Он, стоя в сторонке, мурлыкал себе под нос нечто в рифму. Она прислушивалась, невольно поглядывала на него, но напрасно.
Вот если б кто понимал по-русски на этом кладбище в центре города, где давно уж почти не хоронят, так как нет места, то услыхал бы такие стихи:
– Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Миллионер, Владелец заводов, Газет, пароходов, Вернулся в гостиницу «Англетер». Нет, не то! А дальше как? А, вот: Владелец заводов, газет, пароходов, Приехал – ту-ту-ту – в СССР!
– Да ну. Не особенно подходит. Да и забыл. Вот, честное слово, память-то у меня хорошая, как же там в середине?
Петр думал о том, что покойный и здесь много чего имел. Пришли те, кто работал в его двух пивоварнях, имел с ним торговые дела, сотрудничал так и сяк. Конечно, все они тут.
Он присмотрелся и показал на них глазами Рите. Она поняла и незаметно придвинулась поближе.
Немцы тихонько переговаривались. Чувствовалось, они друг друга мало знают. А вот в группке слева – сразу видно, что наши. Это из его русского магазина. Он продал сеть. Но оставил себе один, получше. Пришли трое: директор, бухгалтер и зав по перевозкам, азербайджанец Ахмед. Они держались особняком.
Петр, одетый скромно, с шарфиком на шее и в джинсах, не выделялся совершенно. Он подошел поближе.
– Чингиз, чудак! Кто бы мог подумать, распорядился обо всем заранее. Здоровый был мужик. И вот же… Ты посмотри – какие похороны. Да на этот, как его, манер… Евангелисты хоронят. Я не пойму, он же, мусульманин? Хрен его знает, во что он верил, может, и ни во что. Но если говорить про обычаи, кто ж еще? – сказал Ахмед.
– Евангелисты – это Лука, Фома, Матфей и Иоанн. Ты хочешь сказать – протестанты, дядя Ахмед, – поправила молодая бухгалтер, неплохо ориентировавшаяся в Мюнхене и окрестностях.
– А вообще, правда. Я тоже ни шиша не пойму. Совсем был не такой человек. И вот же. Предусмотрел!
Отдельно в первом ряду вместо родственников стояли трое – Генрих с Мартой и ее мать. Больше никого.
– А где дед? – мелькнуло в голове у Петра, но тут же и забылась.
В группе провожающих произошло какое-то движение. Люди расступились. Пронесся легкий ропот. Головы повернулись. И тут же стало тихо.
К ним шла молодая женщина в черном. Все теперь смотрели только на нее. Петр ее не знал. Она была стройная, довольно высокая в туфлях на каблуках. Черная шляпа с полями и перьями и перчатки до локтей отделяли ее от этого кладбища, группы людей в партикулярном платье и, пусть кладбищенской, но обыденной обстановки неяркого осеннего дня и негромких разговоров, как вступление симфонического оркестра отделяет концерт от легкого прибоя ожидания в зале.
– Кто это? – услышал Петр. Это спросил директор магазина. И сейчас же на немецком тот же вопрос прошелестел среди остальных. Их было человек тридцать. И потому получилось, будто порыв ветра задел крону дерева.
Девушку никто не знал.
Но вот она подошла и негромко поздоровалась. В руках у нее был сверток, упакованный в серебристую бумагу так, что содержимого не было видно. Его она, глядя поверх голов окружающих, протянула Марте.
На лицах Ленц отразилось сначала изумление, затем…
– Лина! – ахнула мать и тут же прикусила язык. Зато заговорила сама Лина. Ее слова звучали отчетливо. Язык, насколько мог судить Синица, был безупречен, а манеры…
