Голова, слегка откинутая вперед, металл в грудном голосе и в то же время нескрываемое волнение, сдержанность и страшное возбуждение. Она была словно звенящая тетива. Голос иногда прерывался. Глаза… нет. Ни одной слезинки Лина нет проронила.
– У меня горе. Чингиза Мамедова больше нет, – начала она.– Я не знаю, и никто пока не знает точно, что случилось. Я не хочу об этом сейчас думать. Этим его не вернешь. А он был полон жизни и планов на будущее. Ведь это был необычный человек. Сдержанный и волевой, он жил так, как считал нужным. Чингиз не был ангелом, вовсе нет. Он всю жизнь боролся за хорошую жизнь, как он ее понимал. А когда борешься, то бывают жертвы с обеих сторон. И вот как раз теперь он решил, исправить ошибки и помочь взрослым детям. А еще… Он впервые за всю свою долгую жизнь захотел иметь семью.
Девушка замолчала. В руках у нее не было ничего. Но на плече, почти незаметная на черном строгом платье, висела сумочка. Такие дамы берут в театр. В ней уместился бы разве ключ, платочек да помада и все.
Но еще для одной вещи места в ней все же нашлось.
Лина глубоко вздохнула. Было видно, как трудно ей продолжать. Но вот она справилась с собой. Ее рука в перчатке скользнула в сумочку.
– Я… сейчас скажу важное. Не спрашивайте, почему. Не знаю. Мне хочется сказать, и потому я скажу. Я – невеста Чингиза Мамедова. Мы скоро должны были пожениться. Мы с ним ждем дочь! А теперь…
Она вскинула высоко руку. На солнце – гладкое, серебристого цвета с несколькими камешками в середине цветка – блеснуло кольцо. Кто-то из русских отчетливо шепнул «платина». Синица поморщился.
Но все оторопели. Сделалось совсем тихо.
– Я чувствую… я должна сказать людям, которые пришли его проводить. Да, я была его невестой. Ну а теперь… теперь я его жена! – в полной тишине ее голос звенел словно флажолет у струнного инструмента.
Лина тем же странным слепым движением передала кольцо матери, медленно стянула перчатки одна за другой и, пока они скользнули на землю, левой снова взяла свое кольцо и надела его на правый безымянный палец.
Она была очень хороша – тонкая, высокая, в черном, со светлыми волосами вокруг бледного лица. Ни грамма косметики, только блестящие широко раскрытые глаза с расширенными зрачками.
Лина снова протянула руку назад, ни слова не говоря. Марта как сомнамбула вернула ей сверток, уверенная, что делает как надо, сама не зная почему. Одно движение и сверток раскрылся с легким сухом треском.
Девушка извлекла из него темно лиловые длинные цветы. Это были оранжерейные петунии, траурного цвета. Крупные словно лилии, они издавали сильный аромат. В центре необыкновенного букета алел большой стрельчатый цветок.
Девушка в полной тишине взяла цветы, опустила их на гроб и пошла прочь. Все молчали.
После похорон всех пригласили в кафе у входа на кладбище. Петр, слава богу, здесь еще никого не хоронил. Значит, и на поминках тоже не был. Их всех, человек двадцать, рассадили за столы и официанты стали приносить еду и напитки. Это было скромное кафе над цветочным магазином, где продавались все необходимое от леек и лопат до обычных для кладбищ растений, цветов, венков и декоративных композиций.
Люди негромко переговаривались. Распоряжалась Инга Баумгартен. А Марта спустя некоторое время подошла к Петру и села за его стол. Она снова совсем притихла и не принимала участия в разговоре. Только один раз подала голос и она.
Рита намеренно нейтральным тоном заговорила о наследовании вообще, о том, как сложно бывает в семьях, когда надо делить имущество. Остальные вяло поддержали эту тему. Сама Рита вставляла междометия тоже без эмоций. Как вдруг она обратилась к Петру, глядя на него, словно они сидели только вдвоем.
– Петер, у господина Мамедова в сейфе было завещание. И мне пришло в голову… Теперь, после того, что госпожа Лина Ленц нам рассказала, оно, возможно, устарело? Там было же…
В этот момент Марта, словно проснувшись, подняла голову.
– Завещание… Лина только позавчера с нами поговорила. Мы не знали. Теперь она каждый день другая. Я ее вот сегодня не узнала… Что я хотела-то? – растеряно спросила она.
– Вы хотели нам объяснить про завещание, – напомнил Петр.
– Завещание? Да, верно, Чингиз сделал потом другое. Он оставил все, как было для детей, для меня и моего папы. Но остальное… Весь его капитал теперь Лине! Лине и девочке. Ох, да! Пивоварня – это тоже, как раньше, – вымолвила она и замолчала.
Если человек не стар и не болен и вдруг внезапно умирает, жизнь его ближних может обратиться в полный хаос. Нечто подобное вполне можно было ожидать теперь.
Чингиз – одинокий волк, бессемейный, не очень общительный чудак, живущий давно в Германии почти без языка. Строго говоря, без близких и без друзей… Он дела держал под своим контролем. У него были подчиненные, посредники, служащие, домашняя обслуга. Был еще Эрик на особом положении.
Эрик? Тот сидел в Петербурге. Его держали там дела, а, в первую очередь, маленькая Кира.
