Первое время, пока на Лапре не прибыл Великий наставник со старшими учениками, мы находились под присмотром стражи, возглавляемой людьми из Королевской гвардии, что усиливало ощущение напряженности, которую должен испытывать ссыльный преступник, чувствуя постоянную слежку. Жили мы довольно уединенно (во всяком случае, до наступления февраля, когда Сияние веков – жидкий фиолетовый свет, следовавший за солнечным ветром от самой Стены молчания, – перетекало по небу от Номии к Абелю), из окружения, которому разрешалось с нами говорить, были только слуги, но их внимание к нам ограничивалось лишь их обязанностями, за что Маркусу они даже нравились. Я с нетерпением ждала приезда старших учеников, уверенная, что с их появлением все изменится, но большинство из них говорить со мной и вовсе отказывались. Вместо себя они вручили Гранда, который должен был стать моим компаньоном на все время пребывания в Аксенсореме, и, пожалуй, под конец он даже несколько привязался к нам, пусть и произошло это исключительно благодаря немоте Альфреда.
Они были ровесниками, но на том сходство заканчивалось. Альфред был темноволос и смугл, Гранд был бледен и рус, Альфред был крупным и сильным, Гранд был чуть не субтильным, Альфред был терпеливым и добрым, Гранд был суетливым и чуть менее добрым в том смысле, что доброта Альфреда была безотносительной и искренней, Гранд же отмерял каждому свою доброту сообразно тому, что получал от них. Как и всякий аксенсоремец, он ненавидел людей с Центральных равнин, и, когда мы выходили прогуляться с непокрытой головой, нарочно шел позади, всем своим видом показывая встречным людям, что его от нас воротит и, не имей он особого распоряжения Наставника, он и близко бы к нам не подошел. Великий наставник же говорил о нем так:
– Гранд человек невеликих заслуг. От рождения он болезненный, нервный и мнительный. После войны он остался полным сиротой, и ему некуда было возвращаться, потому-то я и оставил его у себя. Не обижайте его, маркиз.
Великий наставник, этот мягкий, чудаковатый неферу, проживавший почти всю свою жизнь в ночи, был приятнейшим человеком и внешне, и внутренне. Его спокойный светлый облик, оттененный синим плащом, в который он кутался и в холод, и в дождь, и в зной, подсвечивался изнутри благородным сиянием ума, оторванного от земных привязанностей и устремленного куда-то в неизвестность. Золотистое пламя, угадывавшееся в густой зелени его глаз, озаряло восковую бледность щек, оставляя под кожей неявный матовый румянец, придававший ему выражение человека скромного и благодушного. Вполне естественно, что Наставник легко располагал к себе людей, привыкших к сдержанным, порой хмурым взглядам аксенсоремцев. Впрочем, если бы он носил за этим выражением расположения и участия какие-нибудь злые мысли, об этом все равно никто бы не догадался. Наставник Фирр принадлежал той малочисленной группе, которая не нагромождала вину за Войну под венцом на людей с Центральных равнин, однако объяснять причины этого, во всяком случае мне, он не стремился.
Гранд был похож на Наставника так, как один человек бывает похож на другого: у обоих есть пара рук, ног, нос и голова. Гранд многое делал напоказ, совершенно того не смущаясь, хотя и выглядя при этом крайне глупо, многое делал нарочито бездарно и с выражением полнейшего неудовольствия, зато никогда не пренебрегал своими обязанностями, боясь опозориться перед Наставником. Правда, тому было совершенно бесполезно жаловаться на быт: Великий наставник относился к материальному с той снисходительностью и насмешкой, с которой взрослые смотрят на детей, дерущихся за куклу, отбросив другую совершенно такую же. Все внимание Наставника Фирра было обращено к небу. Он читал по положению звезд судьбы людей, туманно предсказывал будущее, более точно – погоду и урожайность, в промежутках между этим занимался алхимией и написанием научных трактатов, в которых я ни слова не понимала и которые только при объяснении самого Наставника обретали в моей голове расплывчатые очертания великой мысли о форме бытия.