Это был один из последних мягких солнечных дней. Со следующей недели должны были начаться дожди, и Джек старался впитать солнце каждой клеточкой своего тела. Он закатал штанины, рукава, расстегнул ворот, и, выглядя при этом крайне растрепанным, находился в том расслабленном состоянии, за которым не часто можно разглядеть обман: его глаза были закрыты, на губах сохранялась тонкая, будто зачарованная улыбка, придававшая его заостренному миловидному лицу томное выражение, которое прячется в глубине черт, когда видишь хороший сон, в позе присутствовала обманчивая расслабленность, словно он вот-вот мог рухнуть на спину и заснуть. Однако Джек был далек от того, чтобы впасть в дрему и оставить себя на поруки аксенсоремцу. Из-под опущенных ресниц он наблюдал за реакцией Гранда – как побелело, будто от страха, его лицо, как прижал он руку ко рту, как судорожно задергалось его горло, будто сглатывая кровь от пореза под языком – и выражение, сохранявшееся на его лице, было ничем иным, как удовлетворением. То ощущение власти, которое дает временное превосходство над человеком, поставленным в трудное положение, опьяняет самодовольством, и его Джек привык пить большими глотками. Он мог долгое время лишать себя мелкого, в сущности безрадостного удовольствия отвечать на мелкие выпады ради волнующей возможности увидеть на лице противника растерянность, и чем дольше она сохранялась, тем более сытым он себя чувствовал.
– Ты принес ему много неприятностей, – продолжал Джек, смакуя легкое выражение испуга и отвращения на лице Гранда. – Ведь он ответственен за меня. А ты пользуешься этим и подсовываешь в мою еду всякий мусор. Тебе-то, может быть, ничего и не будет, но Альфред – мой личный слуга…
Джек оставил фразу висеть недосказанной, как бы намекая на то, каким наказаниям мог быть подвержен Альфред. Он знал, что перед ним, маркизом с Центральных равнин, Гранд никогда не расчувствуется, но, будучи не худшим человеком, никогда не прикасавшимся ко злу, Гранд глубоко раскается в том, что все это время Альфреда наказывали из-за него – этой догадкой аксенсоремец закрыл пустоту в словах Джека.
– Что сделал он тебе плохого? – настаивал Джек. – Неужели тебе не жаль того, кем он родился, и ты хочешь отравить его жизнь еще сильнее? В тебе нет жалости.
Но жалость в Гранде была (если бы ее не было, Джек бы изводил его иначе). Ее было много, очень много, и она в ту же секунду затопила его сердце, переполнив до краев.
– Я не хотел навредить ему, – признался Гранд, и честность, которая открылась в нем в тот момент, была частью его внутреннего «я», погребенного под слоями непроизвольных унижений, которые ему наносили более удачливые и талантливые люди, внутреннего самоедства, которому он не мог противиться, находясь всегда при Великом наставнике.
– Тогда извинись перед ним, – просто сказал Джек, опрокидываясь на спину. – У Альфреда доброе, чуткое сердце. Он будет рад тебя выслушать.
С тех пор Джек приобрел в глазах Гранда некий авторитет, выстраивавшийся наполовину на инстинктивном страхе, который мы неосознанно испытываем перед манипуляторами, и наполовину на благоговении, которое этот страх внушал.
***
Первое время жизнь на Лапре была интересной: новое место, кружащее голову своей пленительной красотой, освежавшей взгляд, привыкший к императорской резиденции с ее помпезными флигелями и до того роскошными парками, что их фальшиво наваянная легкость быстро приедалась, а после душила ту одухотворенность, которая появлялась на лицах учеников и придворных после долгого отсутствия. И все же это была жизнь в четырех стенах, пусть эти стены и были раздвинуты на несколько миль вокруг.
Мы жили в поместье Турбон на холме, с вершины которого спускался многоступенчатый ансамбль золотых фонтанов. Каждое утро служащие поместья спускались в гроты наладить механизмы, что делалось очень часто еще и потому, что наступила зима, и под землей, где циркулировала вода, могла появиться наледь. Но фонтаны не выключали. Аксенсоремцы любили присутствие воды, она была для них также естественна, как воздух и наполнявшее их жизнь богатство, и даже в холодные сезоны, когда они прятали руки в соболиных муфтах, завезенных из Нортума, они тяготели к набережным, где резкий холодный ветер пробирал до самых костей. И все же в Аксенсореме не знали настоящего холода: здесь редко когда выпадал снег, не замерзали реки, а зимние температуры держались в пределах пяти градусов, потому как Звездный архипелаг находился на пути теплого течения Холт, которое, разделяясь, обнимало острова с боков.
– Почему мне так нравится ваше небо? – спросил Джек, стоя на смотровой площадке Звездной башни – места, где Наставник вел свои наблюдения.