– Нужно бы почистить камень, – заметила я. – Раз уж вы считаете, что под ним покоится Ленван Варно.
– Нет необходимости. Под ним больше никого нет. Епископ велел сжечь тело в Руже.
Я почувствовала, как в лицо бросилась краска возмущения. Герцог Вайрон никогда не настаивал на религиозном образовании своих сыновей, поэтому учение марторианской церкви для меня было сравни какой-нибудь непопулярной теории о создании Вселенной, однако меня возмущало то, с каким мстительным упоением готовы предавать себя люди. В марторианстве тела не предавали огню, только тех, которые были еретиками или же тех, на кого была наложена анафема. Из плеяды герцогов Вайронов де Бланш граф Варно был единственным верующим и единственным человеком, проклятым церковью.
Я хотела спросить, почему они поступили так жестоко с человеком, который, по их собственным убеждениям, был графом Варно, – тем самым Варно, который до Великой войны завоевал в сердцах соотечественников почтение тем, что кормил нищих, строил дома призрения, жертвовал церкви деньги сверх положенной десятины и содержал свой приход, – но в лице старика я прочла ожесточение, и чувство брезгливости пересилило любопытство. Я больше не хотела с ним говорить.
На мое счастье, в следующую минуту на высокой ноте пение оборвалось, орган в последний раз сотряс зал, и в последовавшей за этим оглушительной тишине стало слышно пение птиц.
– Прошу прощения, но мне пора идти, – я сдержанно поклонилась. – Спасибо за вашу историю, ваше преосвященство.
– Я буду молиться о вас, дитя. О вашем благополучии и о том, чтобы вы не повторили судьбу своих предшественников.
Я поторопилась покинуть кладбище. Несколько раз по дороге к собору я оборачивалась, но за мной никто не шел, и все же я не сбавляла шага, идя так, чтобы это не было похоже на бегство, но так, чтобы старик за мной не угнался.
Я обогнула Ордалию и вклинилась в толпу, покидавшую собор.
– Где ты был? – спросил Модест, почувствовав мою руку.
– Опоздал.
– А Феофан где?
– А ты уж и соскучился?
Модест ткнул меня в бок. Если он и почувствовал себя брошенным, сидя в одиночестве среди недоброжелательно настроенных людей и тщетно ожидая, что вот-вот, согнувшись в три погибели, перед ним проползут его друзья, он ничего об этом не сказал.
У ворот директор пригласил Модеста в свою коляску. Аксенсоремец, не понимая, какие выгоды ему сулит расположение директора Амбрека, или же опрометчиво считая, что не имеет в них нужды, хотел уже было отказаться, когда я сказала, что мы не сможем вернуться вместе – герцог пригласил меня на обед в Тисовую рощу.
– Иди и не ударь лицом в грязь перед этим стариком, – шепнула я, подталкивая его к парадной тройке директора. – Иначе все твои драгоценные слезы были напрасны.
Модест, оскорбившись, кинул на меня злой взгляд. Встретив его озорной улыбкой, я махнула на прощание и села в экипаж.
Герцог временно остановился в столице, чтобы подправить какие-то дела ордена. За обедом у него собирались министры и дипломаты, и, считая, что мое присутствие не будет лишним, Вайрон звал меня к себе каждые выходные (не в ущерб воскресной мессе, конечно же). Принимал герцог с трех часов дня, но редко кто приезжал к этому времени, совершенно верно считая, что ровно в три часа их никто не ждет. Столичный этикет предполагал опоздание, поэтому, когда вам говорили приезжать, например, к пяти, вам следовало бы приехать к шести, а то и позже, чтобы избежать неловкости остаться с хозяином наедине. Благодаря этой блажи, а еще тому, что к одиннадцати месса уже заканчивалась, я имела достаточно времени, чтобы подвергнуться дотошному допросу и, скрывая за скупыми ответами удовольствие, которое мне доставляли расспросы герцога, явить все дыры в своем образовании. Вайрон не мог меня уличить в недостатке усидчивости, – красивее моего табеля ни у кого не было – и тем больше он терял уверенность в методике преподавания в Амбреке. Ум, которым я гордилась, все те вещи, в которых, как мне казалось, я хорошо разбиралась, представляли собой лодку, плывущую в облаках: здесь не было места фундаментальной науке, ровно как и пониманию причинно-следственных связей, всего лишь лодка, построенная по учебнику, и облака, скрывающие силовые линии, объявшие человечество. Каждый раз, когда герцог пытался мне что-то объяснить, пробелы в моих знаниях являли свою глубину, и, смотря в пасть разверзшейся пропасти, герцог на время замолкал и что-то обдумывал. Вот и теперь, выслушав мои размышления на вопрос, который не предполагал верного ответа, герцог прикрыл глаза и глубоко задумался. Я же мысленно все еще ходила по кладбищу и в ушах назойливо отдавались слова епископа.
– Герцог, – не вытерпела я, – что за человек носит «Скорбящую матерь» в Ордалии?
– Ордалия – главный собор страны, – с тяжелым вздохом ответил Вайрон. – Мало ли кто туда приезжает. А панагию носит каждый епископ.
– Разве простой епископ может прогуливать воскресную мессу?
Вайрон откинулся в кресле и впился в меня глазами.
– Ты прогулял мессу?