– Отец! – Джек спрятал меч и, убрав лук, бросился к герцогу. Тот уже сошел с коня и был крайне удивлен, когда юноша вцепился в него обеими руками.
– Что произошло? – спросил Вайрон, отстраняя Джека.
– Вы видели Феофана с Модестом? С ними все хорошо?
– Все хорошо. Модесту наложат шину и отнесут в поместье. С ним все будет в порядке.
– Он быстро оправится?
– Он неферу. Для него это не смертельно.
– Не важно, кто он! Это серьезные ранения!
Герцог взглянул поверх головы сына. Ловчий, проверявший пульс Фьедра, покачал головой.
– Джек, прекрати вести себя, как ребенок. Что случилось?
– Этот человек пытался убить Модеста.
Джек рассказал о произошедшем, но рассказ его вышел коротким – он и сам ничего не знал, мог только сопоставить с тем, что видел. Герцог присел на корточки перед мертвым, со скукой разглядывая его гримасу.
– Что с ним, отец? – спросил Джек, не решаясь даже вскользь посмотреть на мертвеца еще раз. Он все никак не мог преодолеть отвращение.
Джек часто задумывался об убийстве. Сидя за утренней чашкой чая в своей комнате, вытягиваясь под одеялом глубокой ночью, когда общежитие успокаивалось и в ветреный день становилось явственно слышно дрожание окон, он праздно размышлял о том, что на самом деле означает человеческая жизнь и, если она настолько бесполезна, как кажется, почему ее обязывают ценить. Джек не понимал идеалов гуманности и явственно видел во всякой нравственности подлог, считал ее противоестественной, ненормальной для человеческого существа, но никогда и ни с кем об этом не говорил, оставляя эти размышления про себя, как мечту, как сокровенную тайну. Со временем абстрактные мысли, долгое время существовавшие в его голове как длительное изнуряющее размышление, помогающее скорее заснуть, стали соединяться в образы до того четкие, что, проснувшись, он все еще чувствовал тяжесть и неровность кожаного переплета рукоятки кинжала. Он видел сны, в которых убивал, но не помнил ни лиц жертв, ни обстоятельств их гибели, и оттого интерес в нем только рос.
Как и Роберт, Джек был отчасти мечтателем, но мечтали они о разном. Роберт, бережно перебирая детища своего воображения, бегло рассказывающим обстоятельства того, как он станет героем и спасителем, почти наверняка не задумывался об убийстве, которое непременно предшествовало всякому подвигу. Джек же препарировал мысли об убийстве, разбирая его до мельчайших подробностей: как отразится свет в глазах жертвы и, впитав ее страх и испуг, станет эмоцией, как он покончит с ней одним быстрым движением, чтобы даже кровь не успела запачкать клинок, и как этот самый клинок блеснет в его руке, будто молния, разрезающая ночную мглу. Во всем действе, которое Джек уверенными мазками рисовал в голове, присутствовала темная, пульсирующая, страстная эстетика смерти. Он представлял убийство непременно в сумраке, среди клубящегося, живого мрака, в тусклом свете фонарей или свечей, с яркими пятнами крови, – обязательно яркими! – алыми, подсвеченными изнутри жизнью, которой живет человеческий организм отдельно от разума и не по его воле. Эти почти сладострастные картины часто не давали Джеку уснуть, и он метался по кровати всю ночь, чувствуя себя больным, встревоженным и возбужденным.
Однако то, что Джек увидел теперь, не имело ничего общего с его мечтами. Самоубийство Фьедра было мерзким, гадким, даже гнусным. Джек не был до конца уверен, что способен на убийство, но теперь, когда все было кончено, он испытывал досаду от того, что его лишили возможности проверить себя. Если бы он только дернулся, Джек бы непременно – возможно, не намеренно, а от испуга, – его убил, и такая смерть оставила бы лицу Фьедра больше человеческого, чем было на нем сейчас.
– Отравился, – герцог поднялся. – Они так часто делают – прячут под языком капсулу с ядом, а потом разгрызают и травятся. Он что-нибудь говорил перед смертью?
Джек был в том взволнованном состоянии духа, когда все кажется незначительным и забывается в один миг. Видя в этом слабость и не желая ее признавать, он поторопился ответить:
– Я не разобрал.
***
Всю следующую неделю от Модеста не отходили ни на шаг. Врач, которого герцог всегда держал в доме как раз на такой случай, и его помощники только и успевали, что делать новые перевязки и посылать за лекарствами. Все работали на то, чтобы скрыть произошедшее, и какое-то время мы не могли вернуться в Амбрек. Герцог отправил гонца к директору, и каникулы для нас троих были продлены.
Для Феофана началась счастливая пора. Он ежедневно выезжал травить лис, волков, стрелять уток, и, когда вечером он поднимался к Модесту, его лицо еще сохраняло восторженную радость: по-особому весело блестели глаза, здоровым, свежим румянцем горели щеки, и весь он до того переполнялся энергией, что становился суетлив и неуклюж. Напоминать ему об уважении к больному, которым часто, будто ширмой, прикрывают радость жизни здоровых людей, было даже стыдно. Восторг Бурьяна чудным образом сообщался и Модесту, и по вечерам, когда мы сидели у постели больного, неферу становился почти счастливым.