Альфред знал меня лучше других. Он был со мной с самого первого дня в Монштуре, наблюдал мое взросление, заботился о том, о чем думать сыну богатого рода не приходилось, иначе бы он не был столь богат. Он был самым близким мне человеком уже потому, что был единственным, кто, приняв участие в герцогском фарсе, держался невозмутимо и исполнял свою роль без оглядки на обстоятельства, которые, будучи сильными переживаниями, приводили к недомолвкам и двусмысленности. В то же время Альфред был тем, кто, вопреки всем правилам и ввиду сильной привязанности, жертвами которой становятся люди, призванные заботиться о детях, чье взросление наступает прежде, чем они успевают привыкнуть к своим обязанностям и возненавидеть их, потакал моим желаниям. Так и теперь он, оставив заколки мерцать жемчужными боками над ухом, прикрыл их волосами, довольствуясь ощущением тайны, разделенной между нами.
– Я заплатил слишком мало, чтобы быть подле тебя, – его глаза, чуть подернутые влагой, как бывает всякий раз в приливе нежных чувств, светились, точно прозрачные озерные воды, и лицо его было так нежно и довольно в тот момент, что невольно приходилось согласиться с мудрецом, сказавшим: «Женщина и мужчина суть есть одно».
Я подняла глаза на Альфреда, и с прежней мягкой улыбкой взрослого, утешающего ребенка, он стер мокрую дорожку с моей щеки.
– Джек, – окликнул Вайрон. – Время.
Я подобралась, втягивая свое размякшее «я» обратно, кивнула Альфреду и последовала за герцогом.
Мы стояли перед ослепительно искрившимся залом, готовясь выйти на подмостки театральной сцены, где фальшь мешается с искренностью так искусно, что их порой не отличить.
Герцог в последний раз внимательно посмотрел на меня:
– Красивые заколки.
– Спасибо.
– На платке мокрое пятно.
– Шампанское пролил.
Вайрон кивнул слуге, и тот распахнул двери.
– Герцог Вайрон и его сын Джек.
Десятки тысяч свечей ушло на то, чтобы осветить зал, и теперь он искрился радужными переливами хрусталя подвешенных к потолку люстр и навешанных на тонкие женские шеи подвесок. Обтекая черные заточки фраков, пестрые волны платьев возбужденно сталкивались в центре зала и вновь оттекали к стенам – это женщины стремились расцеловаться в приветственных речах. В оркестровой яме дребезжали струны скрипок.
Никто из собравшихся здесь не знал, что такое нищета и голод, они не видели грязи и бродяги смущали их добродетель по пути на благотворительный ужин кого-нибудь из министров. Женщины высшего общества были научены прекрасному: с раннего детства им прививали саженец высокой культуры и этики, что в последующем обеспечивало им удачное замужество, ведь что, в сущности, женщина, как не прекраснейшее из украшений, которое может позволить себе хорошо обеспеченный мужчина? Роскошная женщина – лучшая визитная карточка вечера. Но не думайте, что я предвзята. Были среди них и те достойные дамы, которые, уподобляясь щедрым черноземам северных широт и южных берегов, питали своей искренностью и мягкосердечностью лепрозории и сиротские дома; и были те, кто нес себя с величавостью мыслей, изложенных в философских талмудах, которые были тем интереснее, что редкие люди их понимали; и были иные, которые скалились острыми гранями своего алмазного сердца и пускали кровь невольному свидетелю их ослепительной красоты. Чистейшая душа была у сеньоры Рюго, девушки из солнечной Лапельоты – той самой провинции, которую вот уже пару сотен лет с переменным успехом делят между собой Бермунд и Сандинар. Выйдя замуж за барона Рюго, – немолодого посла – она взяла под свое крыло три сиротских приюта и, имея неистощимый запас любви и праведности, приезжала туда каждую неделю, чтобы почитать вслух стихи и богословские тексты, потому как не все нянечки были грамотными. Но именно к таким людям вернее всего прилипает грязь и недоверие.
Едва церемониймейстер замолчал (голос его был достаточно сильным, чтобы перебить бушующие в зале страсти), всякое движение прекратилось, и люди подняли головы к порталу, отделявшему коридор от глубокого зала. Поднялся гул аплодисментов – так на празднике встречали хозяев дома. Заботившиеся, порой излишне, о благополучии дочерей матери стреляли глазами в мою сторону, знакомые девушки лучезарно улыбались, будто я могла видеть их, когда глаза слепил навязчивый блеск золота, множившийся в гранях драгоценностей. Многие мужчины учтиво кланялись Вайрону, даже зная, что он редко опускает глаза и с подмостков не смотрит вниз, но это была одна из тех привычек, в которых выражалась крайняя степень почтения, исключающего сомнение.