Следуя за герцогом вниз по широким мраморным ступеням, я мысленно потрошила толпу, ища не знакомых, коих было немало, но друзей. К сожалению, они были так глубоко в зале, что я заметила лишь Мадлен, уединившуюся в своей напускной меланхолии, которая так удачно шла ее лицу и скрывала не по-женски резкий нрав, среди группы почитателей ее красоты. Она, неприступная, холодная и от того лишь более желанная, с выражением невозмутимого спокойствия – последнего оплота ее терпения – сидела на диванчике, не позволяя никому занять место подле нее. Услышав церемониймейстера, она встала и присела в реверансе, приветствуя друга своего отца.
Уделив большое количество часов моему воспитанию, герцог сам очень мало следовал приличиям. Он проигнорировал Глорию, прибывшую без мужа, – единственного ее щита против самовольности знати – и не подошел к старикам из ордена, посасывающим в длинных монотонных речах год за годом тускнеющий отблеск своего золотого века; истории их, пыльные и уже безвкусные, не трогали даже детского воображения. Пройдя мимо многих гостей, Вайрон не поздоровался ни с одним, пока не представил меня старым воякам, которые заняли в зале определенную нишу, стесняясь мешаться с высшим обществом. Это были простые люди из числа ордена. Они не построили головокружительную карьеру, потому как ни один из них не был знатен, но приобрели нечто большее – дружбу и уважение Первого рыцаря. С некоторыми я была знакома – именно они обучили меня фехтованию и стрельбе. С особым чувством я пожала руку старым учителям, среди которых был и Велес, оправившийся от горя, но не от тяги к спиртному.
С удивительным для священнослужителей напором к нам подступила священная братия во главе с архиепископом. Они очень не хотели, чтобы мимо них прошли так же, как мимо Глории, ожидавшей своего супруга.
– Герцог, – холодно поздоровался старик, чьи иссушенные пальцы, сжимавшие церковный жезл, были унизаны драгоценными перстями. С лица его, сморщенного, как иссохший персик, смотрели неприятные колючие глаза, с возрастом засевшие так глубоко, что нависающие брови едва не скрывали их целиком.
Вайрон встретил его взгляд со снисходительной улыбкой. В том, как он сложил руки на груди, никогда не носившей Длани Господня, чувствовался вызов и насмешка. Орден никогда не вступал в открытую конфронтацию с церковью, но это не мешало их главам недолюбливать друг друга.
– Епископ Мана, – фамильярно поприветствовал герцог, – как поживаете?
Глаза, в которых зажглась искра нежности и веселья после разговора со старыми товарищами, приобрели ядовитый блеск.
– Как видите…
– Все стареете, да? – уголки губ Вайрона дрогнули в намеке на насмешку.
– В отличие от вас, герцог Вайрон, – лицо архиепископа осталось равнодушным к выпаду.
«Епископ Мана», принявший сан верховного архиепископа три года назад, носил традиционное белое облачение, по рукавам и вороту которого шла толстая лента золотой вышивки. Под тяжестью лет и одеяния мужчина горбился, не в силах держать на дряблой груди вес большого куска золота, которому опытные ювелиры придали детальную форму человеческой руки (некоторые даже говорили, что это была настоящая рука некоего святого, которую облили жидким золотом и украсили духовными камнями и перламутром). На седую голову давила высокая остроугольная шапка – церковная корона. Несмотря на то, что епископу явно приходилось туго, он нес себя с величием прожитого столетия: дряблый и ветхий, он все еще продолжал ходить без палки и посторонней помощи. Многие из церковной верхушки ждали, когда он поднимется к Господу на поклон, чтобы примерить должность всевышнего наместника, но архиепископ продолжал шаркать ногами, а они умирали от старости и желчи.
– Я пришел сюда не ссориться с вами, – Мана поднял раскрытую ладонь и церемониально с важным лицом наполовину согнул средний и безымянный пальцы, что было равносильно крестному знамению в Алладио.
Феофан как-то пошутил, что верховного архиепископа выбирают по тому, как красиво он может согнуть пальцы. Пошутил он на какой-то из месс в шатре Сенале, посвященной восшествию Созидателя, куда с подачи директора свезли чуть ли не всех выпускников, не вникая в детали их вероисповедования. Духовенство шуток не любило, поэтому Бурьян остался дожидаться окончания мессы за воротами, что ни в коем случае не испортило его настроения. Когда мы с Модестом вышли из шатра под урчание неразборчивых старческих мантр, он разбрасывал вдоль ворот обертки от конфет.
– Я пришел выразить свое почтение новому члену ордена, – сказал Мана, прикасаясь согнутыми пальцами к моим плечам. – Наслышан о его успехах. Вам повезло, что Бог дал вам такого сына. Несмотря на то, что вы не верите в Бога.
– Отчего же? – бровь герцога нервно дернулась. Будучи равнодушным к религиозным догмам, он резко негативно относился к назидательному тону, с которым сановники говорили перед ним о своей вере. – Я верю. И я знаю, что бог на этой земле не один.
– Вы отступник, – мягко сказал Мана.
– Я последователь, но не вашей веры.
– Неужели такой человек, как вы во что-то верит?