– Вы!.. Чего вы смеетесь? – закричал он, выходя из себя. В гневе его лицо приобретало жалкое выражение бессильной ярости – он поджимал губы, точно плакса, и влажные глаза точно выкатывались из орбит.
Мы засмеялись еще громче.
– Если тебе лучше, Джек, – закипал он, – мог бы и перестать притворяться больным.
– Если ты всего лишь вредина, то мог бы и перестать притворяться важной птицей, – поддразнила я.
Роберт заскрежетал зубами, и даже холодный чай, который я пила уже полчаса, потеплел от его взгляда.
– Перестаньте задирать друг друга, – Берек обернулся к Роберту и кивнул на кресло рядом с собой. – Садись.
Роберт открыл было рот, чтобы в своей манере вставить неприятную колкость, но пересилил себя и покорно сел. На его лице по-прежнему читались признаки усталости после тех ночей, что он провел в моей комнате; неспособный заснуть, он постоянно поправлял то мои подушки, то одеяла, от чего не могла заснуть и я, потому что доверия к Роберту у меня было значительно меньше, чем у герцога, позволившего ему присматривать за мной. Но сейчас усталость на его лице тронула меня, и я поблагодарила его за помощь, от чего он смутился, будто его застали за чем-то неприличным и пробормотал невнятное «Не за что». Этот короткий диалог ослабил напряженность, которая в мгновение ока наполняла собой любое помещение, где появлялись мы с Робертом, и Берек, всегда находившийся между нами и потому чувствовавший давление сильнее, чем кто либо, растекся по креслу.
– Роб, – я, наконец, сдалась и поставила чашку на тумбочку, не желая даже смотреть в ее сторону, – какое у тебя самое сильное воспоминание из детства?
Он долгое время с неудовольствием смотрел на меня, будто возмущенный тем, что я позволила себе влезть в его личное пространство, в ту область, над которой мое существование не имело власти, потому как меня там не существовало. Но вдруг лицо его как-то вытянулось, глаза остановились на Береке, и с сохраняющимся, но уже почти рассеявшимся выражением недовольства, Роберт сказал:
– Я хорошо помню тот день, когда отец взял Берека в дом, – он подпер рукой подбородок и повернулся к брату. – Сколько тебе тогда было? Десять?
– Девять, кажется, – тон Роберта был высокомерным, даже в какой-то степени оскорбительным, словно он говорил не о сыне барона, а о дворовом щенке, которого герцог приютил под влиянием момента, но Берек не обратил на это внимания. Он никогда не видел Роберта таким, каким он был на самом деле (или же – что вернее, потому как мы всегда ошибаемся, воображая, будто бы хорошо осведомлены о натуре людей – каким видела его я).
– Сколько бы ни было, ты ничуть не изменился с тех пор. Все такой же наивный добряк: тебя пинаешь – ты улыбаешься, тебя бранишь – ты смеешься, – Роберт перевел глаза на меня, будто с этого момента собирался говорить только со мной. – Тогда было странно видеть в доме другого ребенка, о котором отец печется так же, как о тебе самом.
– То была осень, – продолжал Роберт, – и он, продрогнув с дороги, кутался в просторный плащ, заливая белоснежный мрамор главного зала дождевой водой. Глядя на то, как он рассеянно и боязливо оглядывается по сторонам, я подумал: «Зачем отец привел в дом этого оборванца? Лучше бы разрешил мне спать с Рокки».
Берек засмеялся.
Рокки был старой борзой, умершей прежде, чем я смогла засвидетельствовать свое почтение единственному существу, которое было способно терпеть и даже любить Роберта. Однако Вайрон не питал слабости к собакам и держал охотничью свору подальше от жилых помещений. Роберт не раз просил герцога отдать ему пса, но тот, если и согласился, то быстро передумал. У Рокки был дурной нрав, который снискал ему славу лучшей охотничьей борзой. Кипевшая в нем игривая веселость побила немало ваз, оборвала не один гобелен, сбила с ног чуть ли не каждую служанку и не по одному разу, и, в конце концов, была возвращена в псарню вместе с обладателем.
– В тот день вместо отцовской ласки я получил на поруки Берека. До сих пор злюсь, когда вспоминаю.
Я насмешливо фыркнула. Разве это не должна была быть история о крепкой дружбе?
Тем временем Берек, будто ничуть не задетый тоном Роберта, сохранял рассеянный вид и улыбался, будто сетования эти были похвалой.
– Но мы с ним быстро сдружились, – поспешил сказать Роберт, желая смягчить свои слова, но, не удержавшись, тут же добавил: – В конце концов, детей в доме больше не было.
Берек покорно снес и это.
– Помнишь, как после занятий мы шли гонять голубей? – Роберт завалился на спинку и повернулся ко мне. – Мы специально подкармливали их неделю, а то и две, чтобы пострелять из рогатки. Весело было.
– Весело? – неожиданно воскликнул Берек. – Ты кричал и злился так, будто это тебя заставили стирать одежду!