Его взяли было под руки, но он вывернулся.
– Не смейте ко мне прикасаться! Сам пойду!
Мужчина за его спиной рассмеялся и махнул стражникам. Те отступили.
Уже в дверях, поддавшись минутной слабости, – мелочной злобе, его недостойной, – Модест обернулся и крикнул мужчине:
– Спасибо за разговор. Наша встреча была очень поучительной!
Глава 8. Вальтер Мортиферо
К началу весны Шейла была рассчитана и покинула Монштур. Это произошло после довольно громкого для этого поместья скандала, о котором, так или иначе, знали все, но лишь урывками. До меня донеслись лишь его отголоски. Возможно, это было сделано намерено, возможно, несчастная больше не могла выносить, но крик ее раздался как раз тогда, когда я подошла к двери приемной Вайрона.
– Прошу, позвольте мне остаться! – кричала Шейла надорванным голосом, срывая связки. У нее была истерика. – Этот ребенок больше мой, чем ваш!
– Я сказал тебе нет, – был ответ герцога. Его слова я едва слышала. – Как ты вообще посмела здесь появиться?
– Но это все, что у меня осталось!
Я смутилась. Было много мерзкого в смысле тех слов, которые я услышала, и меня охватило чувство какой-то нравственной тошноты. Все во мне вдруг заныло от отвращения, и я показалась себе ужасно гадкой. Невозможность помочь Шейла, когда она так слезно умоляла о чем-то, чего я не понимала, – не понимала потому, что сама мысль о детях и их рождении, которое мне приходилось наблюдать в невольничьих хижинах, внушала мне отвращение, – угнетала меня не так сильно, как сопричастность к неясной тайне между герцогом и гувернанткой.
Герцог уехал сразу после этого случая и долгое время не появлялся, в чем я видела подтверждение моих догадок, как видит ипохондрик очевидные ему одному симптомы болезни. С его отъездом в усадьбу стали постепенно съезжаться отставные и действующие военные. Они приходили и уходили, пока не остались пару мечников и лучник.
С весны нас разделили: я только начинала изучать основы военного искусства, в то время как Берек и Роберт освоили их играючи в раннем возрасте. Летом мне предстояло покинуть герцогские владения и обосноваться на несколько лет в Амбреке, императорской академии. С тех пор у меня не было времени, чтобы бездельничать в саду, наблюдая, как садовники ровняют ряды зеленеющих кустов. На горло была ловко накинута удавка обязанностей. Теперь усилия вознаграждались новыми трудами, и пока старшие братья учились шахматам, разъезжали по базарам и ярмаркам, привозя из города забавные истории, я загоняла коня на манеже, заставляя его прыгать через барьеры, когда же он выдыхался, мне подавали нового.
Неуверенная дружба с Робертом прекратилась, едва начавшись: кто-то из преподавателей проговорился, что герцог собирается отдать в Амбрек меня, а не его. Он перестал со мной разговаривать и пресекал все попытки Берека встретиться со мной. Я знала, что должна его жалеть, быть снисходительной, но в груди зарождалось лишь глухое раздражение.
Возрастной разрыв в пару лет нелегко покрыть в юном возрасте. Роберт и Берек спокойно обращались с холодным оружием, а мне то и дело доставалось в драке на деревянных мечах. Я стеснялась своей беспомощности и старалась изо всех сил, но даже через месяц мне не доверили настоящего оружия.
– Не торопись, Джек, – лезвие меча обожгло холодом шею. – Почувствуй тяжесть меча. Ты бьешь хаотично, и с каждым выпадом теряешь в силе.
– Еще, – задыхаясь, прошептала я. – Еще раз.
Руш покачал головой.
– Бесполезно, – отрезал он. – Завтра вернемся к деревянным мечам. С твоим телом не стоит торопиться.
С Береком я тоже больше не общалась. Первое время он частенько под вечер приходил ко мне, ничком лежащей на кровати в грязном дневном костюме, но скоро ему стало скучно с такой мной. Он не мог вынести на себе еще одного друга, подверженного нервным срывам. Только Альфред продолжал неизменно сторожить мою дверь. Вместе с первым и самым трудным месяцем позади остались и те теплые доверительные отношения, которые я называла про себя братскими узами. Удалось спасти лишь малые крохи былой симпатии Берека, но Роберт был потерян навсегда.
Но одним лишь усердным учением трагедия моей жизни не ограничивалась. Было кое-что куда более жуткое. Я родилась женщиной. Я забыла об этом, я об этом не думала, я этого не признавала, но однажды утром, сгорая от стыда и изнывая от боли, я объявила Альфреду, что не выйду. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Он принял это неожиданно спокойно, и действительно никто не беспокоил меня следующие несколько дней. А потом в моей жизни появились лекарства: порошки, таблетки, травяные сборы. От одних препаратов крутило живот, от других тошнило, от третьих заново открывалось кровотечение. Лекарство все-таки было найдено, но какой ценой! Не один месяц я, продолжая обучение, чувствовала себя в высшей степени мерзко и была вынуждена внимательно следить за тем, чтобы верно отличать признаки дурноты вполне естественной от