Джек запоздало поднял глаза. Тени, которые накладывал свет на его лицо, углубляли угрюмое выражение. В целом у Джека был такой изнуренный вид, будто он не спал несколько суток, что было почти правдой, потому что, едва забывшись сном, он заставлял себя проснуться, боясь поменяться со мной, ведь как бы ему ни было тяжело, люди, что его окружали, по-прежнему были его особым интересом. Джек наблюдал за ними, как за рыбками в пруду, и даже кормил соответствующе, но не хлебными крошками и не зерном, а какой-нибудь мыслью, которую они подхватывали и несли дальше. Иногда это была какая-то заметка относительно пройденного материала, порой – малоизвестный факт, который Джек выудил из старой книги, которую его ровесники не смогли бы достать хотя бы потому, что в библиотеке она лежала слишком высоко. Затем, усыпив внимание детей всякой чепухой, чтобы не прослыть сплетником, он вбрасывал вольное замечание в отношении любого человека, которого он даже и не знал, но которого мог знать герцог, из-за чего все к нему прислушивались, и уже это замечание начинало курсировать в их среде, а затем проникало в салоны аристократии, любившей в перерывах между светскими беседами ввернуть что-нибудь этакое. Обычно слух возвращался к Джеку до того извращенным, что он не сразу узнавал в нем свое детище.
Модест ждал ответа, но Джек все никак не мог понять, о чем ему говорит аксенсоремец, долгое время бывший предметом его интереса как кладезь всех оттенков горечи и страданий – как идеально подобранная к картине палитра, к которой стремится художник и не может достичь. И теперь он – он, который так долго отворачивался от Джека, который перенес столько горя, что должен был сейчас, едва заметив подавленное состояние Вайрона, почувствовать себя немного лучше, потому что все люди чувствуют себя лучше, видя боль другого, – он спрашивал, что случилось с Джеком.
Вайрон болезненно ухмыльнулся, почувствовав, как кончики пальцев колит знакомый азарт, с которым он играл на чувствах людей.
– Все из рук валится, – честно признался он. – Отец… Он недоволен. Он, наверное, думает, что я не достоин… Постоянно сравнивает меня с ней, будто это справедливо, словно мои успехи ничего не значат!
Джек не был прямолинейным человеком, поэтому слова ему давались с трудом.
– С кем «с ней»?
– Не важно, – отмахнулся Джек, подтягивая колени к груди. – Просто с ней.
Модест не знал, что на это сказать. Насколько бы сплоченным народом ни были аксенсоремцы, в их обществе правила этикета были вездесущи и даже темы для разговоров с незнакомцами – а Джек был для него никем – были жестко ограничены. Еще до его рождения было определено, о чем он может говорить с матерью и о чем нет, что он может рассказать наставнику и о чем рассказывать не должен, что он может спросить у малознакомого человека, а что он должен донести до дома. Семья была одной из табуированных тем в аксенсоремском обществе. Дети не обсуждали и уж тем более не осуждали своих родителей, все обиды они переживали в одиночестве, глотая их, как горькое лекарство. Неожиданная откровенность Джека оглушила Модеста еще и потому, что он не мог ни хвалить, ни осуждать герцога, а тем временем разговор был начат, тема поднята, и он не мог уйти от ответа. Наконец, он вздохнул и, борясь с жутким стыдом, сказал то единственное, что могло успокоить Джека:
– Послушай, разве то, что герцог Вайрон отправил сюда из своих сыновей одного тебя, не говорит о том, как сильно он на тебя полагается и как сильно верит в тебя? Он мог бы отправить сколько угодно людей и потом выбирать своего преемника из них, но от его имени ты здесь один. И даже если иногда он может быть недовольным, даже если он сравнивает тебя с кем-то еще, разве он делает это не потому, что ставит для тебя новые ориентиры? Мой Наставник часто любил повторять: «Похвала кормит человека, и он растет вширь, а хула, пусть она и болезненна, вытягивает его вверх».
От упоминания о Наставнике Модест смутился еще больше. С самого появления в Академии он выверял все свои немногочисленные реплики так, чтобы никогда не напоминать о своем происхождении: это уже не причиняло ему боль, – каждая клеточка его тела онемела от нее – но привлекало внимание, которым он и без того был сыт.
Джек ждал, что он продолжит говорить, как ждет всякая уязвленная гордость возможности реабилитироваться, но Модест все продолжал молчать, и Джеку уже казалось, что он сорвался с крючка.
– Может ты и прав, – наконец согласился Вайрон и протянул руку: – Поможешь подняться?