– Империя представляет собой объединение трех крупных автономий. Алладио – одна из них. Границы северных земель проходят у Заповедных лесов. На западе алладийцы граничат с Аксенсоремом, на востоке, – я зевнула так широко, что заложило уши. – Алладийское войско считается основной частью нашей армии, несмотря на то, что она не так многочисленна, как армия Долума, и князь как верховный главнокомандующий имеет монополистическое право на ведение кампаний в военное время. Относительно недавно княжеская власть укрепилась признанием за ними права самостоятельно принимать решения в пределах своих владений.
– Ваш государь, стало быть, власти теперь не имеет.
Появление Феофана в Амбреке было неожиданностью и для него самого: он не знал придворного этикета и разговаривал на алладийском диалекте, считавшимся грубым и неуместным в любой беседе. Он также был провокатором поразительной наглости и говорил вслух то, о чем другие – и то не все – осмеливались только думать. Его невзлюбили с самого начала.
Этот мальчик был последним из Бурьянов – именитой дворянской семьи – и имел протекторат князя, который вдалеке от Алладио мало что значил. После войны он остался сиротой, и был взят на воспитание в княжескую семью. Однако, несмотря на свое высокое положение, он приехал один. В Витэе у него не было ни слуг, которые могли бы ему помочь, ни владений, где можно было бы передохнуть. У князя был дом в Тисовой роще, но им давно уже никто не пользовался, и потому он пребывал в запустении.
Феофан стоял особняком, дрался по любому поводу и всегда ходил с синяками и ушибами. Больше всего он любил цепляться к Модесту, высмеивая его и самого себя. Фэлкон сторонился его, но Джеку, оценившему по достоинству грубую силу, которой он сам был лишен, Феофан нравился. Иногда он будто намеренно сталкивал их лбами.
То, что годы спустя стало крепкой дружбой, началось с порнографических буклетов.
Джек был ханжой, брюзгой и нарциссом, на женщин он смотрел пренебрежительно, считая их в известной степени обузой, и его интерес к эротической литературе никто объяснить бы не смог. Подобно тому, как, едва почувствовав неприятный запах, человек начинает принюхиваться, чтобы понять природу его происхождения, Джек листал непотребные картинки, глумясь над ними и, возможно, пытаясь понять свой интерес – или отсутствие такового.
Сборники были сброшюрованы небрежно в подпольной типографии, страницы в них были легкими и маркими. Обычно Джек листал свои книжки во время занятий, в тайне насмехаясь над преподавателями Амбрека. В тот день у брошюры разошелся переплет. Пару листов выскользнули прежде, чем Джек успел заметить, и плавно опустились между партами под ноги проходившего мимо Вивьена Трепа, преподававшего в Амбреке астрономию. Тот поднял листы и, потрясая ими в воздухе, спросил, гневно глядя на Феофана:
– Вы обронили, молодой человек?
– Не я, – с вызовом ответил Феофан.
– Как вам не стыдно! – воскликнул Треп. – Эти грязные карикатуры лежали у вашего стола! Не смейте оправдываться!
Феофан коротко посмотрел на Джека через плечо. Закусив большой палец, он о чем-то задумался и вдруг посреди гневной триады вскочил:
– Да, это мои!
Он протянул руку, чтобы забрать листы, но мужчина отдернул руку.
– А, так вы изволите ими воспользоваться? Да такому старикашке одних карикатур мало будет, – он незаметно протянул руку, и Джек пододвинул ему сборник. – Возьмите лучше всю брошюру!
На следующий день руки у Бурьяна были такими опухшими, что без боли он не мог держать даже перьевую ручку. Его снова наказали. Когда же я подошла извиниться, он только пожал плечами:
– А чего мне будет-то? Что ни делай, а они все равно подловят меня на какой-нибудь мелочи. Так лучше хоть за дело.
За полгода Феофан успел насолить всем, до кого только смог дотянуться, и наказаний для него не жалели: его могли пороть, бить по ладоням и делать некоторые другие вещи, которые, как полагали придворные учителя, очень помогают алладийским детям сконцентрироваться на учебе. Бурьян никогда не жаловался и никогда не показывал своих ушибов. Только по косвенным признакам можно было догадываться, что именно выпало на его долю. И все-таки он был редкостным упрямцем: там, где он ошибся однажды, он ошибался вновь. Такому упорству были только рады.
Алладийцев не любили, вернее сказать, ненавидели. Белвар так и не влился в объединенное королевство, сохранив за собой право на ценности, которые среди алладийцев считались традиционными. Они не принимали участия в праздниках империи, отмечая свои, и не делили общую веру; они сопротивлялись всему новому и никому не навязывали своей философии жизни, давая каждому нести свой крест самостоятельно. Их называли дикарями и варварами за отсутствие блестящих манер у их детей. Перед ними преклонялись на войне, чтобы после победы поносить за праздничным столом на родине.