По звуку гармошки его и обнаружила Полина, когда санитары после выдавшегося небольшого затишья пошли подбирать раненых. Она как угорелая бежала на этот звук, падала, обдирая колени, ползла несколько метров, потом вновь подымалась и опять бежала, боясь лишь одного, что не успеет, потому что с каждой минутой гармошка звучала все тише и тише. Вскоре звук совсем оборвался.
Полина подбежала к распластанному на земле Григорию, с ходу рухнула перед ним на колени. Она лихорадочно гладила его по окровавленному лицу, по спутанным, сосульками спадавшим на лоб волосам, в голос плакала.
– Гриша, тебе нельзя сейчас умирать, – умоляла она. – У нас будет ребеночек, Гриша. Я беременная от тебя, Гриша-а! Ты только не умирай.
Услышал ее перед смертью парень или нет, но Полине вдруг показалось, что в самый последний момент, прежде чем навсегда покинуть земной шар, он улыбнулся и еле приметная, слабая улыбка застыла на его губах, которые не далее как вчера ее горячо целовали.
Жизнь, которую она мысленно придумала в своей голове, о том, как она счастливо сложится у них с Гришкой после войны, вдруг в один миг рухнула. Разумом она это понимала, но сердцем никак не могла смириться с такой несправедливостью. И вдруг Полину охватил страх за не родившегося еще ребеночка, охватил ужас, не подвластный разуму, за судьбу ее ребенка, который не был виновен в этой проклятой войне, развязанной фашистской Германией. Она, как самка, готовая броситься на защиту своего детеныша, торопливо поднялась, затравленно оглядывая обезумевшими глазами дымившиеся на поле танки.
– Эй, кто-нибудь, помогите-е-е! – пронзительно закричала девушка, безудержно дрожа вдруг как-то сразу поникшим телом. – Да помогите же, у меня мужа убило-о-о!
Полина впервые почувствовала слабое шевеление внизу живота, схватилась рукой снизу, но внезапно вздрогнула, из маленькой ранки на виске брызнула кровь, обильно смачивая трогательный завиток волос. Перед глазами у нее все закружилось, убыстряясь с неимоверной скоростью. Покачнувшись, она медленно опустилась на колени, постояла немного в таком положении, затем упала головой на вытянутую руку Григория.
«Гриша, теперь мы с тобой навсегда, и с нами наш еще не родившийся ребеночек, – подумала она затухающим мозгом. – Мы теперь, Гриша, настоящая семья».
Почти уже в бессознательном состоянии Полина протянула начавшуюся уже отниматься руку, крепко обняла своего любимого на все времена человека.
На старой колокольне, расположенной в уютном месте на меловой горе, немецкий снайпер равнодушно щелкнул затвором винтовки, выбрасывая дымившуюся гильзу.
Весной 1947 года, когда давно уже отгремела самая страшная в истории человечества война, унесшая жизни миллионов советских людей, и только самые терпеливые продолжали ждать ушедших на фронт мужей и сыновей, надеясь на великое чудо, со стороны железнодорожной станции Платоновки в село Саюкино вошел молодой офицер в звании капитана бронетанковых войск.
Пыльные сапоги на нем и его усталый вид – все говорило о том, что неблизкий путь от станции он проделал пешком. За плечами у военного болтался тощий вещевой мешок, должно быть, с его личными немудреными вещами да со скудным офицерским пайком.
Остановившись на развилке, откуда разбегались протоптанные в траве тропинки, втягиваясь в улицы, капитан снял фуражку с черным околышем, вынул из кармана галифе скомканный платок, тщательно вытер потный лоб, затем вытер влажную подкладку фуражки, вновь ее надел; ни минуты не колеблясь, он уверенно зашагал к видневшемуся у оврага дому.
В огороде возилась маленькая, в коричневой юбке и зеленой кофте старуха, медленно двигаясь с тяпкой вдоль борозды. Ее босые со склеротическими прожилками ноги по щиколотки утопали в мягкой податливой земле, голова, повязанная линялым, выгоревшим на солнце до ржавого цвета серым платком, заметно тряслась.
– Мамаша, – окликнул ее офицер, – не уделите ли мне минутку?
Старуха с трудом разогнула затекшую спину, придерживаясь за поясницу тыльной стороной темной мозолистой ладони, потом приложила сухонькую ладонь к глазам, вглядываясь в лицо незнакомого военного.
– Кто это, что-то никак не признаю?
– Приезжий я, со станции вот иду пешком, который час уже, – ответил с улыбкой капитан и, уважительно поздоровавшись, спросил: – А не подскажете ли, мамаша, где тут у вас Михайлова Прасковья Алексеевна проживает? Дело у меня к ней имеется.
– Почему же не подскажу, – подскажу, – охотно отозвалась старушка. – Как пойдешь, миленький, по улице, так и держись правой руки, от проулка считай шестой домишко и будет ее. Доброго пути тебе, мил человек.
Приезжий почтительно поклонился и направился в ту сторону, куда указала ему радушная старушка, которая еще долго стояла, опираясь на тяпку, провожая его ладную фигуру подслеповатыми выцветшими от старости глазами.
