– В-во-т и в-все, Г-гри-иша-а. – Изо рта Ведясова бугристым валом выползла кровь, стремительным ручейком побежала по подбородку, вытягиваясь ниткой, капая на пыльную броню; постояв неподвижно несколько секунд, Илькут рухнул с танка головой вниз.
В метрах пятидесяти от Гришки, гремя гусеницами так, что под его ногами дрожала земля, самоуверенно и нагло прополз тяжелый немецкий танк – Григорию на миг даже показалось, что его обдало жаром нагревшегося мощного мотора.
– Сволочи! – не своим голосом заорал Гришка, вытягивая в сторону танка руки, крепко сжатые в кулаки, и быстро-быстро принялся озираться, как будто надеясь найти на земле противотанковую гранату или бронебойное ружье. Увидев камень, схватил его и от бессилия запустил им в танк.
В танке его, очевидно, заметили, потому что немецкий танк, не меняя движения и не сбавляя скорости, с угрожающей неповоротливостью стал медленно разворачивать башню. И только тут Григорий догадался, что, собственно, не он является целью для вражеского экипажа, а Ленька Бражников, который, не совсем еще придя в себя, поднялся, покачиваясь, неуверенно направился в противоположную от Гришки сторону.
– Леня! – что есть силы заорал он. – Бражников, стой! Стой, кому говорю!
Григорий сорвался с места, побежал к нему, продолжая громко кричать, стараясь своим пронзительным голосом добраться до его затуманенного разума, переживая за приятеля, со страхом думая о том, что случится с Ленькой Бражниковым, если к нему в самое ближайшее время не вернется его обычное состояние. Ему оставалось добежать до стрелка-радиста всего лишь несколько шагов, как громыхнул выстрел. Последнее, что увидел, теряя сознание, Григорий, был оглушающий взрыв и фонтан вздыбившейся перед ним земли с ярко полыхнувшим огнем перед глазами.
Григорий очнулся от прикосновения мокрого прохладного носа молодой лисицы, с любопытством обнюхивающей его лицо. Затем это худое, с выпирающими ребрами существо с ржавого цвета облезлой шерстью, подрагивая от возбуждения, принялось жадно слизывать шершавым языком с его щек пряно пахнущую кровь. Григорий протяжно застонал, и лисица тотчас отпрыгнула. С минуту она смотрела на него ледяными глазами, затем развернулась и убежала, мигом скрывшись в высокой траве.
Непрекращающийся звон в голове, похожий на колокольный набат, заставил Григория поверить в то, что он еще живой. Он с усилием приподнял голову, огляделся: сбоку лежал обезображенный труп стрелка-радиста Леньки Бражникова со вспоротым осколками снаряда животом. Над сизыми скользкими внутренностями с противным жужжанием вились большие зеленые мухи. Чуть далее догорал Гришкин танк: черный дым в отсутствии ветра ровно поднимался к небу, а все поле недавнего сражения окутывал смрад от множества горевших танков – своих и чужих.
Григорий пробовал ползти, но невыносимая боль во всем теле сковывала и без того слабые движения, делая тело непослушным, как бы вовсе отсутствующим. Тогда он с великим трудом перевернулся на спину; глядя сквозь мутную пелену в небо, подумал о том, что умирать ему вовсе не хочется, проснулось неистребимое желание жить. Григорий протянул правую руку, которая еще подчинялась его движениям, вдоль тела и принялся осторожно себя ощупывать. Первое, что его неприятно, до слез, поразило, это отсутствие правой ноги ниже колена. Потом он скосил глаза вбок и увидел, что левая рука также отсутствует, и только синевато-белые сухожилия позволяли считать, что рука находится на месте, потому что, когда он немного прополз, она волочилась следом.
Григорий разумом понимал, что при столь тяжелом ранении шанса выжить, у него практически нет, а вот сердце никак не хотело соглашаться с такими доводами. От навалившейся на него безысходности Гришка торопливо, насколько позволяло его состояние, сгреб горсть земли, с жадностью запихал ее в рот, с хрустом принялся жевать, смачивая собственными слезами, которые лились сами по себе, независимо от его желания.
Временами он впадал в беспамятство, и тогда перед его мысленным взором возникали мать, сестренка Люська и братишка Толик. Он почему-то всегда одиноко стоял в голом занесенном снегом поле и жалобно просил: «Братка, родненький, возвращайся!» «Вернусь, братка», – отвечал Григорий, еле ворочая непослушными губами, с содроганием представляя, что через какую-то минуту жизнь оставит его бренное тело и его на этом свете уже не будет никогда. Потом он вспомнил Полину, и слабая улыбка чуть тронула спекшиеся от крови, испачканные в земле губы.
Понимая, что он ее больше не увидит, Григорий, с дрожащими мышцами заплаканного от боли лица, замедленным движением сунул руку в карман комбинезона, нащупал в сыром, наполненном кровью кармане губную гармошку, вынул ее. Прислонив осклизлую гармонику к розовым обслюнявленным губам, собрав последние силы, с чувством заиграл вальс «На сопках Маньчжурии», выдувая ртом кровавые пузыри. Жизнь из крепкого тела Григория уходила с большим трудом.
